Спи со мной. Грёзы

Тук. Тук-тук-тук. Ритмичный стук вбивает в голову гвозди, окончательно выдергивая из сна. Даже не представляю, кто может так настойчиво добиваться моего внимания в 9 утра. Никто из знакомых обычно не рискует звонить раньше полудня, не то что приходить лично и без предупреждения. Неприятная мысль заставляет остановиться посреди коридора. А что, если это Асаф? Я видела его в Осло. Теоретически он мог проследить за мной и узнать, где я живу… Стараясь не шуметь, подхожу к двери и смотрю в глазок. Из-под яркой бейсболки выглядывает раздраженный парень. Выдыхаю с облегчением: это точно не Асаф. Сомневаюсь, что он смог бы столь правдоподобно изображать опаздывающего к следующему адресату курьера. Парень нетерпеливо оглядывается по сторонам и снова поднимает руку, чтобы постучать, но я распахиваю дверь раньше, и кулак застывает в воздухе. — Доброе утро! Ли Хансен? Вам посылка. — Курьер протягивает небольшую коробку, бланк и ручку. — Мне понадобится ваша подпись. Расписываюсь и забираю коробку. Она мне не нравится. Нет, она мне очень не нравится по той простой причине, что я ничего не заказывала. Осторожно трясу ее и прислушиваюсь, пытаясь понять, что внутри, но это ничего не дает. Тыква с любопытством наблюдает за моими действиями, и я вдруг понимаю, как глупо выгляжу со стороны — взъерошенная, в трусах с говорящей надписью «Fuck yourself darling» и с обострившейся паранойей. Вздыхаю и беру нож для бумаги. Пожалуйста, пусть там не будет какой-нибудь гадости из фильмов ужасов, вроде собачьей головы или хлопушки со слезоточивым газом. Осторожно вскрываю упаковку. Спокойно, Ли, вряд ли курьерская служба доставляет бомбы или трупы животных. Вытаскиваю большой белый конверт. Плотная бумага чуть пожелтела от времени, но цвета на изображенном в середине рисунке такие же, как и полвека назад. Завороженно провожу пальцами по золотым крыльям огромной птицы, острым клешням краба, шкурам двух рычащих львов и хрупким фигуркам фей. Гербовая лента в центре складывается в величественную букву Q. Рядом с рисунком синими чернилами написано хорошо знакомое имя. Поверить не могу. Выпущенная Queen в 1975 году оригинальная виниловая пластинка A Night At The Opera с автографом Фредди Меркьюри! Только один человек мог сделать мне такой подарок. Опять заглядываю в коробку и достаю со дна сложенную вдвое записку, на которой аккуратным почерком написано: «Я хотел отправить тебе цветы, но не знал, какие ты любишь. Поэтому решил подарить единственный цветок, в котором был уверен наверняка — рапсодию». Не могу сдержать стон. И зачем я согласилась снимать тот концерт? Лучше бы я никогда не знакомилась с Яном лично и продолжала думать, что он не более чем очередной звездный мальчик. Лучше бы я видела его имя исключительно на городских афишах, а не в контактах своего телефона. Мне хочется написать, что это слишком дорогой подарок, но вместо этого я набираю сообщение: «Рапсодия прекрасна. Ты не ошибся ;) Спасибо». Перевожу взгляд на пластинку и качаю головой. Что же мне с тобой делать, Ян Свенссен?

***

Тыква урчит, лежа у мамы на коленях. Они настолько хорошо ладят, что иногда мне кажется: это не моя, а ее кошка, которая живет со мной по чистой случайности. — Когда ты вернешься? — спрашивает мама, подливая в кружки чай. Вдыхаю запах перечной мяты, холодной свежести, летних трав. Почему-то чай всегда вкуснее, если его заваривает мама. — Послезавтра вечером. — Делаю небольшой глоток и на секунду зажмуриваюсь от удовольствия. Она посмеивается, а я улыбаюсь и неожиданно задумываюсь, где может быть кольцо отца, которое так нужно Асафу. — Мам, ты помнишь перстень отца? — Тянусь за долькой темного шоколада, стараясь вести себя непринужденно. — Разумеется. — Кивает она и придвигает ближе вазочку со сладостями. — А почему ты вдруг спросила? Пожимаю плечами, изображая равнодушие. — Вспомнила на днях, как мы ездили вместе на море незадолго до того… как все случилось. — Нет необходимости объяснять, что я имею в виду. Мы обе прекрасно это понимаем. — Отец ведь всегда носил его, да? — Всегда… — Вздыхает мама, и я вижу в ее глазах грусть. — Поэтому перстень и пропал вместе с ним, а у меня осталось лишь обручальное кольцо. Она прокручивает на пальце золотой ободок с россыпью изумрудов, и я вновь отмечаю, какое оно все-таки необычное для Норвегии. И то, что мама не снимает его уже двадцать лет — верная то ли отцу, то ли воспоминаниям о нем. Пару раз я заводила разговор о том, что ей надо жить дальше, ходить на свидания, встречаться с мужчинами, но она только отшучивалась. — А у тебя есть кто-то, с кем бы ты обменялась кольцами? — внезапно задает вопрос мама, не изменяя своей излюбленной манере менять неудобную тему. Помешиваю ложечкой чай, пытаясь скрыть улыбку. — Все сложно… Их двое. — Смотрю на маму, готовая замолчать, если замечу в ее взгляде осуждение, но она ободряюще гладит мои пальцы и не перебивает. Я расслабляюсь и продолжаю: — Один — совершенно идеальный: красивый, умный, отзывчивый, талантливый. Он даже песню мне посвятил! Но я не уверена, что он тот, кто мне нужен. Другой — его полная противоположность. Комедиант и шут, с которым ни в чем нельзя быть уверенной. В то же время он готов моментально прикрыть мою спину, стоит мне вляпаться в неприятности. Однако это не отменяет того, что он невыносимый, несносный, невозможный, не… — Но ты влюблена в него. — Хитро прищуривается мама. Беспомощно развожу руками. — Не знаю. Я уже ничего не понимаю. Тыква сонно мяукает и замолкает, так и не проснувшись, а мама говорит неожиданно серьезно: — Тебе и не надо ничего понимать. Все произойдет так, как и должно быть. Ее слова звучат чересчур судьбоносно. Настолько, что мне становится не по себе. — Это из моего гороскопа на неделю? — Неловко шучу, пытаясь разрядить обстановку. — Это из жизненного опыта, — с усмешкой отвечает мама, и в эту секунду я вдруг вижу в ней не повернутую на эзотерике вдову исчезнувшего мужа, а какую-то другую, незнакомую мне до этого женщину.  — Но если хочешь, я могу принести карты и погадать, — добавляет она, и возникшее впечатление сразу рассеивается. Поднимаю руки в защитном жесте: — В следующий раз, мам. Она смеется и тепло прощается со мной, а я еду домой собирать вещи перед утренним самолетом в Рим. Пожалуй, пора ненадолго забыть о проблемах. Да и какие могут быть проблемы, если я лечу в Италию?

***

Затвор камеры щелкает. Длинные серьги с гранатами отражают солнечные блики, превращая их в ограненные искры. Тонкие пальцы достают из плетеной тарелки несколько вишен и сжимают их. Сладкий сок течет по ладони, окрашивает оливковую кожу в красный, капает на белый кафельный пол. Фокусируюсь сначала на ягодах, а затем на украшенных браслетами запястьях и босых ступнях. Платок с венецианским орнаментом на талии контрастирует с черным кружевом на бедрах. Густые каштановые кудри падают на обнаженные плечи, почти скрывая россыпь родинок у правой ключицы. Родинки складываются в созвездие Лиры, самая яркая звезда которого смотрит на меня из-под полуприкрытых ресниц и с легкой хрипотцой шепчет: «Ragazza, мы закончили?» Киваю и с трудом отвожу от нее взгляд. Если есть в мире женщина, фотографией которой можно наглядно проиллюстрировать чувственность, то она прямо сейчас стоит передо мной. Бьянка Буджардини — эрос и танатос в одном флаконе, жизнь и смерть, концентрированный соблазн. Переключаю внимание на камеру, стараясь отогнать навязчивые мысли о ее приоткрытых губах. Листаю снимки. Даже на превью видно, что благодаря прекрасному свету и удачным ракурсам фотографии получились отличные. Не замечаю, как Бьянка встает рядом — так близко, что сладкий аромат ее духов, в которых смешалась спелая дыня, сандал и амбра, наверняка останется на моей коже. — Как красиво… — с восхищением произносит она, глядя на небольшой экран. — Bella, ты невероятно талантлива! Мы непременно должны провести еще одну фотосессию. У меня есть потрясающая идея, нет, у меня есть множество потрясающих идей! Ты живешь в Риме? Мы можем встретиться через неделю? — Увы, завтра я улетаю домой в Осло… — Смеюсь, сраженная искренним восторгом и свойственной большинству итальянцев эмоциональностью. Бьянка Буджардини хмурится, но спустя мгновение ее лицо озаряет улыбка. Глядя на нее, я не понимаю, как сразу двое мужчин могли заинтересоваться мной, когда в мире существуют такие женщины. — Обещай мне кое-что! Меня обескураживает ее непосредственность, но она улыбается так радостно, что я не могу отказать ей. В конце концов, вряд ли актриса попросит меня ограбить банк или переехать в Италию. Заранее заручившись моим согласием, Бьянка продолжает: — Когда будешь гулять по городу, брось в фонтан Треви монетку. Но обязательно сделай это правой рукой через левое плечо, и тогда непременно вернешься в Рим! А если бросишь две, встретишься со своей любовью. Удивленно поднимаю бровь, с трудом сдерживая смех: — Это ведь сказка для туристов. — Ты дала слово. — Подмигивает итальянка, один взмах ресниц которой способен разбить самые суровые мужские сердца. Она не оставляет мне ни шанса, и я киваю, глядя в темно-карие глаза, вдыхая запах дыни, сандала и амбры: — Обещаю.

***

Телефон издает короткий звук. Перевожу взгляд на экран. Я ждала это сообщение, хоть в нем и нет ничего, кроме адреса. Этой ночью немецкие диджеи играют на нелегальном рейве где-то на окраине Рима, и никакой Асаф со своими больными фантазиями не испортит мне настроение. Раз уж я оказалась в этом городе сегодня, то собираюсь хорошенько повеселиться, и пусть все, что может мне помешать, катится в ад. Достаю заранее приготовленный черный топ, массивные кроссовки с амортизирующей подошвой, похожий на ошейник чокер с цепями и короткие кожаные шорты, которые почти не прикрывают ягодицы. Последний штрих — скрывающая половину лица маска с черепом. Вызывающе? Определенно. Провокационно? Зейн бы мной гордился. Ближе к полуночи приезжает такси, и веселый водитель, знающий лишь несколько слов по-английски, увозит меня в темноту. Мы едем мимо Колизея и форумов, широких улиц и величественных зданий, а после сворачиваем на правый берег Тибра. С любопытством смотрю в окно на гуляющих по центру туристов. Вряд ли кто-то из них догадывается, что все самое интересное в Риме происходит не у входа в Ватикан, а в промзоне после заката. Когда мы подъезжаем к зданию заброшенного завода, таксист поворачивается и с беспокойством уточняет: — Синьорина, вы уверена, что адрес верный? — Абсолютно. — Усмехаюсь я. Следуя инструкции, иду по давно опустевшим коридорам к самому большому цеху. Какое-то время единственный звук, который я слышу — гулкое эхо собственных шагов, но вскоре его заглушает музыка. Она становится громче с каждой секундой, достигая максимума у тяжелой двери, за которой не меньше полутысячи человек двигается под гипнотические ритмы транса. Лучи софитов скользят по лицам. Я вижу расширенные зрачки и экстатические улыбки, взмокшие от пота майки и поднятые вверх руки. Парни с респираторами на лицах и одетые в стиле стимпанк девушки танцуют, полностью отключившись от реальности. Отхожу в сторону от толпы, стараясь держать дистанцию. Музыка медленно проникает в меня, заполняя грудную клетку и задавая ритм. Мне не нужен алкоголь, чтобы ощутить, как сердцебиение синхронизируется с битами, а адреналин выбрасывается в кровь. Музыка становится смыслом. Музыка бежит по венам. Музыка в руках диджея превращается в жидкий героин. Музыка — круче любого наркотика. Эйфория. Танцую, забыв обо всем. Асаф, вдруг ставшие опасными сны — все это неважно здесь и сейчас. Главное — слушать музыку, чувствовать, как ускоряется пульс, не останавливаться, не останавливаться, не останавливаться… Вспышки света. Рваный ритм. Неровное дыхание. Прядь зеленых волос. Пухлые губы, которые хочется сначала укусить, а потом лизнуть. Я снова сплю? Но карта Таро, нулевой аркан, осталась в моей квартире в Осло. Это наваждение, это не может происходить на самом деле. Главное — не думать. Главное — не останавливаться… Я танцую, а Зейн глядит на меня, и под этим взглядом мне хочется одновременно закричать и раздеться. Он подходит все ближе, а я продолжаю двигаться, испытывая почти священный трепет, когда музыка замедляется, чтобы взорваться с новой силой. Замираю и смотрю на него, не веря, что это реальность, а не иллюзия. — Ты мне снишься? Ты специально приехал сюда, чтобы найти меня, или это просто случайность? Зейн, прищурившись, улыбается. — А это имеет значение? Мне достаточно секунды, чтобы принять решение. — Никакого. Я сбрасываю маску. Шаг навстречу — и наши губы сталкиваются. Лед трескается. Осколки разбиваются о сердце, которое внезапно оказывается сильнее бесконечной зимы, с которой я жила все эти годы. Мы целуемся. Мы целуемся, и мир распадается на атомы, а мы жадно пробуем его на вкус, сходя с ума от того, каким он может быть сладким. Мы целуемся, и минутная стрелка на часах начинает обратный отсчет, возвращая нам все поцелуи, которых не было, всю замершую на кончиках пальцев нежность, все ночи, которые мы провели в разных постелях. Все вдруг встает на свои места, и это так естественно, что я не понимаю, как могла сомневаться. Он здесь, со мной. Его пальцы ласкают мою кожу, и нет ничего важнее, чем это мгновение — одно на двоих, до последней черты, за которой мир обнулится и родится заново. Четыре буквы, имя, в котором нет ничего и есть все — Зейн. — Полиция! Всем оставаться на своих местах! Резкий крик раздается совсем рядом, и я оборачиваюсь. В цех вбегают полицейские. Музыка стихает. По толпе проносится взволнованный ропот, какой-то парень бормочет «им слили, где проходит рейв», и в следующее мгновение десятки людей устремляются к выходу, снося все на своем пути. Зейн прикрывает меня в давке, и, дождавшись, когда в поднявшейся суматохе появится возможность протиснуться в сторону улицы, сжимает мою ладонь: — Бежим! Десятки людей толкают нас слева и справа, спереди и сзади, и мы лишь каким-то чудом не теряем друг друга в безумном столпотворении. От того, сколько незнакомцев прикасается ко мне в этот момент, к горлу подкатывает тошнота, но я не могу ничего сделать — только попытаться поскорее выбраться на свежий воздух. Мне кажется, что мы навсегда останемся замурованы в главном цеху заброшенного завода среди сотен разгоряченных тел, и от этой мысли в глазах темнеет, но в последнюю секунду Зейн вытаскивает меня на улицу. Небольшая передышка, и мы вновь бежим вдоль зданий с разбитыми окнами, жизнь которых приостановилась еще в девяностые. — У тебя есть план? — спрашиваю я, не успевая отдышаться. — Можно сказать и так. Я припарковался недалеко, — не останавливаясь, отвечает он. Спустя пару минут мы сидим в белом седане и, застегивая ремень безопасности, я вспоминаю спорткар, на котором Зейн во сне увез меня в Стокгольм, притворившись Яном. — Кажется, в реальной жизни мистер джинн предпочитает машины попроще? — Не хотел привлекать излишнего внимания. — Ухмыляется он, заставляя ломать голову над тем, что это может значить. Намек, что у него есть автомобильный парк на все случаи жизни? Впрочем, было бы странно, если бы за пару тысяч лет такой любитель роскоши, как Зейн, не сколотил состояние. Мы отъезжаем от завода под громкий вой полицейской сирены, и джинн выжимает газ до предела. Не замечаю, как индустриальный пейзаж сменяется историческим центром, и вскоре мы останавливаемся недалеко от Колизея. Адреналин по-прежнему стучит в висках, словно мы убегали от полицейских секунду назад. Заглушив мотор, Зейн поворачивается ко мне. Темные глаза блестят, и я вижу в них потрескивающие искры, из которых готово разгореться неконтролируемое пламя. Он похож не на джинна, а на демона, приготовившегося сделать мне предложение, которое либо разрушит мою жизнь, либо изменит навсегда. — Пойдем со мной? Я знаю, что могу сказать «нет». Я знаю, что могу уйти, и он не помешает мне. Но еще я знаю, что меня тянет к Зейну с такой силой, что проще собственноручно вскрыть себе грудную клетку и вынуть сердце, чем отказать ему. — Хорошо. Я понимаю, что он задумал, лишь когда мы оказываемся перед Колизеем. — Только не говори, что собираешься проникнуть внутрь. — Недоверчиво качаю головой. Безусловно, он сумасшедший, но ведь не до такой же степени? — Это не сон, в котором мы можем безнаказанно нарушать закон. Я не хочу попасть из-за тебя в тюрьму! — Да брось. Я представляю тебя в наручниках, и они тебе очень идут… — Двусмысленно шутит Зейн и открывает неприметную дверь, за которой виднеются коридоры амфитеатра. Проклиная все на свете, следую за ним, с опаской озираясь по сторонам. Мы, не задерживаясь, проходим через технические помещения и комнаты для персонала. Джинн ведет меня вперед так уверенно, будто не раз приходил сюда посмотреть на гладиаторские бои лично. Впрочем, вспоминая, сколько ему лет, уверена, что так оно и было… Мы выходим на одну из трибун, с которой открывается потрясающий вид на ночной Колизей. Облака расходятся, лунный свет падает на арену, и легендарный памятник архитектуры Древнего Рима вдруг предстает перед нами, как на ладони. В тишине, без болтливых экскурсоводов и назойливых туристов, его величие ощущается особенно сильно. — Ты всех девушек приводишь сюда на свидание? — зачем-то спрашиваю я, чувствуя внезапный укол ревности при мысли о том, что он проделывает этот трюк с Колизеем не в первый раз. Он зарывается пальцами в мои волосы, гладит и чуть прихватывает их на затылке, заставляя прикрыть глаза и закусить губу. Его прикосновения не пугают. Напротив, тело реагирует на них так отзывчиво, словно принадлежит не мне, а ему. — Никого, кроме тебя. — А Эва? — Пытаюсь сохранить остатки самообладания, хотя с каждой секундой это дается мне все сложнее. Зейн мягко поворачивает мою голову к себе, вынуждая посмотреть прямо в глаза, в которых горит дьявольский огонь. Огонь, в котором хочется сгореть и вновь восстать из пламени, подобно птице Феникс. — Я давно не сплю с Эвой. В горле пересыхает, и я чувствую чудовищную жажду, которую невозможно утолить водой. — Почему? Он наклоняется ко мне и, слегка прикусив мочку, шепчет в ухо: — Потому что я хочу спать с тобой. Я слышу его слова, и тормоза летят к черту. Предохранитель срывается. Правила приличия теряют смысл. Есть он. Есть я. И нет ни одного сантиметра между нами. Я целую его, и Зейн жадно отвечает, углубляя поцелуй, покусывая мои губы, прижимая с такой силой, что кажется: еще немного, и кожа расплавится от желания. Неожиданно Зейн поворачивает меня спиной, вынуждая встать лицом к стене. Его пальцы скользят по бедрам, поднимаются выше, и я рефлекторно подаюсь к нему всем телом, чувствуя на затылке горячее дыхание. Одной рукой он обхватывает мои запястья, а другой резко шлепает по ягодице. — Моя девочка-джинн… Зейн часто называет меня так, но когда он говорит это сейчас, бесстыдно трогая меня везде, где ему хочется, по коже бегут мурашки. Рука с рубиновым перстнем гладит живот, задирает вверх топ, высвобождает грудь, по-хозяйски сжимает сосок. У меня вырывается стон: — Жестче… Он усмехается и сжимает пальцы сильнее, заставляя меня ахнуть. — Обожаю женщин, которые знают, чего хотят. Даже самые невинные фразы звучат пошло, когда их произносит он, и это заводит еще больше. Широкая ладонь касается моего лица. Я ловлю его пальцы губами. Теперь прерывистый стон вырывается у Зейна, и рука, которая держит мои запястья, ослабляет хватку. Мне хватает этой секунды, чтобы вновь перехватить инициативу и повернуться к нему. Мы смотрим друг на друга и молчим. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Весь Рим в этот момент застывает, становясь немым свидетелем встречи, которая была неизбежна. Встречи, которая должна была произойти. Зейн тянет цепи на чокере, заставляя приблизиться на расстояние поцелуя. А затем выдыхает мне в губы: — Ты помнишь, что задолжала мне желание? — Допустим… Перебираю пряди его зеленых волос, ничуть не боясь того, что он может попросить. Слишком через многое мы прошли вместе, чтобы сомневаться в нем сейчас. И он не предает оказанного доверия. Приподняв пальцами мой подбородок, Зейн шепчет: — Я хочу, чтобы ты кончила первой. Это звучит неприлично до дрожи. Это звучит так грязно и одновременно так честно, что низ живота моментально наливается знакомой тяжестью. — Я, конечно, не джинн, но некоторые желания исполнять умею… Притягиваю Зейна к себе. Провожу языком по напряженной шее, пьянея от запаха шафрана, которым, кажется, пропитана сама его душа. Чувствую, как он вздрагивает. Чувствую его возбуждение. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня мне хочется быть с ним до конца. Стягиваю шорты вместе с бельем и вновь зарываюсь пальцами во вьющиеся волосы, а после мягко тяну его вниз, заставляя опуститься на колени. Он сразу понимает, чего я хочу, и аккуратно закидывает мою ногу себе на плечо. Я ощущаю, что это будет самый яркий оргазм в моей жизни еще до того, как Зейн касается меня языком. Ночной Колизей, стены которого видели расцвет и крушение Римской империи, и кудрявая голова джинна между моих обнаженных бедер — настолько безумно, настолько невозможно и настолько прекрасно, что градус возбуждения зашкаливает от одной лишь этой картины. Когда я ощущаю его горячий язык, его пальцы, то ощущение реальности происходящего исчезает окончательно. Зейн ласкает меня, и я с трудом сдерживаю рвущиеся изнутри стоны. Он определенно не терял времени за последнюю тысячу лет и точно знает, что делает — каждое движение превращается в пытку, когда хочется еще больше, еще откровеннее. Прижимаю его голову к себе, замечая, как напрягается и сжимает кожу лежащая на моем бедре ладонь. Завтра наверняка появятся синяки, но мне плевать. В это мгновение мне плевать вообще на все: даже если начнется Третья мировая, я не сдвинусь с места, пока его губы ласкают меня. Движения языка становятся настойчивее и быстрее. И без того вырывающееся из груди сердце заходится почти в тахикардии. В следующую секунду я судорожно вздрагиваю, волна наслаждения проходит по телу, пронзая его насквозь, от кончиков пальцев до полуприкрытых ресниц, и я кончаю, не сдерживая громкий стон. Кончаю с его именем на губах. — Зейн… Он поднимается, нежно заправляя за ухо мои растрепанные волосы. — Давно бы так. Смотрю в огонь его глаз, сияющий ярче окрашенного в розовый предрассветного неба, и различаю в пламени расширенные от возбуждения зрачки. — Хочу тебя. — Я не умею говорить тебе «нет», девочка-джинн… Он усмехается и снимает футболку, а я, немного придя в себя, опять думаю о том, какое сильное и крепкое у него тело. Зейн мог бы быть одним из тех, кто сражался на арене Колизея. Сражался и побеждал. Но разве эти мускулистые плечи, эти руки с браслетами, созданы для войны, а не для любви? Зейн глядит на меня и целует. Наши языки переплетаются, изучают друг друга, в то время как руки гладят кожу, которая словно искрится и горит под дрожащими, жадными пальцами. Он с легкостью подхватывает меня под ягодицы и приподнимает, заставляя обхватить поясницу ногами. Кажется, что это не стоит ему никаких усилий. Впрочем, может, так оно и есть? Кто знает, где пролегают границы физических возможностей джиннов? Будто прочитав мои мысли, Зейн улыбается. — Не думай слишком много. Я вспоминаю разговор об индийском гуру и американском хиппи, и хмыкаю в ответ. — Просто кайфуй? — Именно… — шепчет джинн, и его член проникает в меня, медленно заполняя полностью. Сознание отключается. Остаются переплетенные тела, сбитое дыхание губы в губы, негромкие стоны, смешавшиеся запахи. То, что происходит между нами — не просто секс. Зейн входит в мою душу, проникает в самое естество — туда, где притаились самые жуткие страхи, где живут самые красивые фантазии. И я беспрепятственно пускаю его в свои тайны. Пускаю его в себя. Первый солнечный луч падает на стены Колизея, благословляя вечный город и нас, занимающихся любовью в его сердце. Зейн двигается во мне, и в этом движении — невысказанная страсть, сводящая с ума чувственность. С каждой минутой огонь в его глазах разгорается сильнее. Смотрю на него, не отрывая взгляда, и Зейн вдруг прижимает меня к себе, чтобы поцеловать шею и тихо прошептать: — Ты самая красивая женщина из всех, что я встречал. Ты убиваешь меня… Я слышу это, и понимаю: мне хочется разделить с ним не постель, потому что это слишком предсказуемо для нас обоих, и не будущее, ведь никто не знает, что будет с нами завтра — мне хочется разделить с ним свои сны. Впиваюсь ногтями в мощную спину и шепчу в ответ: — Спи со мной… Только со мной. Каждую ночь, пока я кончаю в твоих руках. Джинн издает глубокий стон, и в тот момент, когда он закрывает глаза в оргазме, на арену амфитеатра падают первые солнечные лучи. Трибуны утопают в них, будто рассвет выплеснулся через край горизонта и затопил весь Рим. Зейн осторожно опускает меня вниз, и мы, не сговариваясь, садимся на землю и облокачиваемся о стену. Несколько минут молчим, переводя дыхание, а потом он спрашивает: — Когда ты улетаешь? Расслабленно смотрю на него, пытаясь уложить в голове все, что произошло. — Сегодня. Во взгляде Зейна больше нет огня, лишь жар и пески пустыни. — Не забывай, что тебе нельзя покидать точку входа. — Он ненадолго замолкает. — Я позвоню. Мне почему-то становится смешно. — Ты же в курсе, что это любимая фраза всех парней после первого секса? Догадайся, какой процент из них действительно перезванивает. Джинн ухмыляется. — Мне казалось, я убедил тебя в серьезности своих намерений, подставившись под нож слетевшего с катушек психопата. Какой еще парень пошел бы ради тебя на подобное? Невольно перевожу взгляд на живот, куда ранил его Асаф, и ахаю, заметив тонкую полоску шрама. — Порез остался на твоем теле, когда ты проснулся… Он мог убить тебя. Ощущение легкости, которое я испытывала во время нашей близости, моментально улетучивается, а угроза, которая нависла надо мной, вновь возвращается. — Уже не представляешь себе жизни без меня? — Подмигивает Зейн, а затем едва заметно морщится, возвращаясь к неприятным воспоминаниям. — Иншаллах, убить джинна не так просто. Если с помощью намерения можно перенести физическое воздействие в реальность, то забрать жизнь намного сложнее. Для этого требуется завладеть кольцом джинна и найти в его сне имя, данное Аллахом. Поэтому из-за царапин я не переживаю. Тем более, что умею заживлять их быстро. — Голова идет кругом. — Вздыхаю я, немного жалея о том, что мы снова обсуждаем проблемы. — Значит, если ему нужно кольцо отца, есть вероятность, что имя он уже нашел и собирается… Я не договариваю фразу до конца, но Зейн понимает, что я хочу сказать. — Мы ничего не знаем точно, но уверен, что скоро получим ответы на все вопросы. — Он обнимает меня, будто стараясь спрятать от сумасшедшего мира, который в последнее время не щадит никого из нас. — Поэтому не торопись с выводами. Что бы ни происходило, кольца у Асафа нет. «Пока», — хочется добавить мне и, готова поклясться, Зейн думает так же. Однако вместо этого я поднимаю голову и целую его скулу, в очередной раз поражаясь тому, какая горячая у него кожа. — Пойдем. Он кивает и мы, одевшись, выходим из Колизея — тем же путем, что и пришли. Город понемногу просыпается: по улицам идут спешащие по делам прохожие, скутеры и небольшие автомобили пересекают площадь перед амфитеатром. Зейн подвозит меня ко входу в отель, но еще несколько минут мы просто сидим в машине. Я первая тянусь к нему, легко касаясь губ джинна своими покрасневшими, зацелованными губами. — Не скучай. — Улыбается Зейн. — У меня есть предчувствие, что мы встретимся раньше, чем ты думаешь. — Ариведерчи! — Усмехаюсь я, захлопывая дверь автомобиля. Когда он уезжает, я еще раз оглядываюсь по сторонам в попытке запомнить Рим, каким никогда его не видела — сонным и залитым солнцем, вальяжным и ласковым, как пригревшийся на солнце кот. Уже поворачиваюсь в сторону отеля, когда взгляд падает на фонтан Треви. В этот ранний час здесь нет ни одного туриста, и, залюбовавшись им, я вдруг вспоминаю слова Бьянки Буджардини: «Когда будешь гулять по городу, брось в фонтан Треви монетку. Но обязательно сделай это правой рукой через левое плечо, и тогда непременно вернешься в Рим! А если бросишь две, встретишься со своей любовью». Улыбаюсь, думая о великолепной итальянке, которая заставила меня пообещать это. Нащупываю в кармане пару центов. Надеюсь, римские боги не очень капризны. Встаю спиной к фонтану и бросаю через левое плечо монетку. А затем, подумав несколько секунд — еще одну. Вторую.