"I Can't Feel My Legs"

Я оглядывался вокруг. Камеры, декорации... После армейского перерыва я уже принимал участие в съемках, благодаря тв-шоу, и обстановка была для меня не нова. Волнения не было, только приятное воодушевление. Мы же так давно не снимались все вместе. Но макнэ, по-моему, был возбужден больше всех. Стоял посреди съемочной площадки и дурачился, а Минхо ему вторил. Тэмин-Тэмин. Столько был один, наконец-то, он нас дождался. Глядя на него счастливого, от умиления и радости никак нельзя было сдержаться. Передо мной хорошее волнение, а справа... нервное. Почти полная противоположность. Джинки-хен сидел рядом, я кожей чувствовал, как он переживает. Боковым зрением я заметил, что хен потирает руки о колени. Продолжая смотреть на потешающихся донсенов, я нащупал его ближайшую руку, скользнул пальцами по ладони и сжал. Так и знал, что она влажная и холодная. Лидер тут же сжал мою ладонь. Электрический импульс прошил руку. Я даже не мог нормально подбодрить Джинки, как раньше, не реагируя вот ТАК. Я не понимал, это пот Онью отпечатался у меня на ладони, или я сам вспотел? Или это я, как мороженое, плавлюсь и уже из твердого состояния постепенно превращаюсь в жидкое. Неправильное мороженое, тающее от холодного касания. Неправильный донсен, тающий от того, что хен просто взял за руку. Я ничего не говорил. Жест, который я совершил, был предназначен для безмолвной поддержки. Вообще, в моих планах было следить за происходящим перед нами, но с ощущением мягкой ладони лидера под пальцами, план совершался меньше, чем наполовину. Внимание в глазах не держалось, стекало в руку. Внешней стороны ладони коснулись пальцы другой руки хена. Я оказался в плену у его рук. Хен беспорядочно в разные стороны медленно и мелко поглаживал мою кисть. По костяшкам, пальцам, запястью… Следы от невидимых узоров не успевали остывать, по ним тут же проходились заново. Вверх-вниз, вправо-влево… Теперь это выглядело так, будто это Онью грел меня и успокаивал. С первым он справлялся блестяще, температура тела стремительно повышалась, жар и до пяток добрался. А вот со вторым… Я превратился в натянутую струну, расслаблена была только рука, из нее будто все кости вытащили. Я мечтал остаться в таком положении навсегда и одновременно хотел отрубить руку. Вверх-вниз. Полукруг. Вправо-влево. Прохладные подушечки пальцев путешествовали и путешествовали. Мир вокруг превратился в размытую картину, я почти полностью выпал из него и упал ровно в руки Онью. В жизни никогда не было так хорошо от обычного держания за руки. И так плохо. Спасите, я сейчас умру. Зачем хен это делает? И пытку самому не закончить, раз взялся хена поддерживать. Вдруг мою ладонь приподняли и, прям, как дорогой предмет, с которым нужно обращаться исключительно бережно, вернули обратно мне на колено. Я вопросительно взглянул на Онью. Он напоследок сжал ладонь и улыбнулся. Напряженно и с каплей грусти. Я не успел ничего ему сказать, все еще был не в здравом уме, чтобы быстро соображать, а он уже встал и мимо меня прошел за пределы съемочной площадки. Я, не отрываясь и выворачивая шею, следил за ним, пока он шел среди людей из стаффа, камер и проводов, потирая затылок, и не скрылся за одной из дверей. Так сильно переживает? Из-за съемок? Уже в который раз меня мгновенно охватила досада и жалость от того, что я никак не мог полноценно помочь ему, отобрать и разодрать в клочья все его страхи. Я еще немного попялился на прикрытую дверь, за которую вышел хен, и отвернулся к донсенам. …А рука до сих пор томилась послевкусием от пальцев Онью. Если бы она умела говорить и издавать звуки, она бы стонала на всю студию. Я зажал ее между колен, чтобы хоть как-то облегчить ощущения. * Съемки начались с индивидуальных кадров. Когда была не моя очередь, и во время коротких перерывов на проверки отснятого материала, я занимался своим любимым делом. Фотографировал. Всегда нравилось это занятие. Зная, как ненадежна людская память, я старался документировать события. Потом всегда можно было посмотреть на фотографии, и тогда память освежалась, связываясь с изображением. Так что, все мои облачные хранилища были забиты фотками до отказа. Компромата на всех хватало. Особенно я любил делать кадры, когда объект не замечал, что его снимают. Так сказать, естественная среда обитания. Вот я и фоткал себя, мемберов, танцоров, кого-то из стаффа. А сейчас фотографировал Джинки-хена, что-то обсуждающего с Тэмином неподалеку от декорационной лавочки. Лидера я всегда запечатлевал чуть больше, чем остальных, потому что, если его не сфотографировать, сам он никогда этого не сделает. Такой уж человек. Айдол, который не дружил с фотоаппаратом, если дело не касалось работы. А остальные справлялись с задачей самофотографирования на ура. И в этот раз я традициям не изменял, а потом нашел и еще одно преимущество. Через камеру хеном можно было любоваться, практически не палясь, так что я злоупотреблял положением фотографа. Я нажал на сенсорную кнопку, изображение мигнуло, подтверждая, что кадр сделан. Мазнул двумя пальцами в разные стороны по дисплею, увеличивая масштаб, чтобы сфотографировать одного Онью, он как раз в этот момент широко улыбнулся… – Опять режим папарацци? – сбоку слишком близко послышался голос Минхо. Я дернулся от неожиданности в тот момент, когда нажимал на кнопку внизу экрана. Фотка, наверняка смазалась, даже проверять не надо. Я возмущенно зыркнул на донсена: – Из-за тебя фотка испортилась! – шипел я. – Я как раз насчет фоток, – он поправил свою ковбойскую шляпу и заговорил тише и серьезнее, – мне кажется, ты перебарщиваешь. – С чем? – С хеном. То есть, сталкерством за ним. Я неприятно насторожился. – Я всегда его фотографирую больше вас. – Да, но ты сам посмотри, – Чхве многозначительно кивнул на мой телефон и вернул выжидательный взгляд на меня. Я нашел в меню галерею с фотографиями, уже заранее догадываясь, что меня может там ждать. Осталось только оценить масштабы катастрофы. Но, раз Чхве издалека заметил отклонение от нормы, масштабы меня, наверняка, не порадуют. Так и оказалось. По одним превью было понятно, что дело пахнет не жареным, а уже подгоревшим. Я мотал пальцем вниз. Джинки, Джинки, Джинки. Джинки стоит, Джинки сидит, Джинки смотрит в свой телефон… О, Тэмин. Минхо, Тэмин, я, я, я. И опять лидер. Лидер, лидер, лидер… Легкая, но едкая паника заплескалась в груди. А я ведь даже не заметил, что соотношение фотографирования хена и остальных колоссально перевесило в сторону первого. – Я, конечно, понимаю, что он вряд ли что-то заметит или поймет. Но все равно. Лучше как-то поаккуратнее, – шептал донсен. Конечно, лучше. Господи… Я покачал головой. Слов не было. Издалека кто-то крикнул имя Чхве, и он отошел, оставляя меня наедине с паникой. Я нащупал рукой стену и прислонился к ней спиной. Силы стоять ровно куда-то исчезли. Быть лицом ко всем стало неуютно, тем более, где-то рядом был еще и Онью-хен, и я оперся боком, отворачиваясь от основной массы людей. Палец так и елозил по экрану, передвигая эскизы фоток вверх, находя еще больше доказательств того, что контроль ускользал от меня, как вода сквозь пальцы. Вроде держишь крепко, а все равно где-то находит щели и выливается, и вот ты уже смотришь на пустую ладонь. Даже не хочу представлять, что будет, если моя ладонь опустеет. Надо сжимать кулак сильнее, чтобы контроль не утекал. Да по какие же уши я влип и застрял там. И лекарства от этой болезни нет, кроме одного-единственного человека. Я открыл одну из фотографий с Онью-хеном, где он сосредоточенно о чем-то думал, подложив руку под подбородок. Даже мысленно не буду молить его помочь мне. Заблокировав экран, я прижал телефон к животу и рассеянно уставился вдаль. Сзади раздались тихие мягкие шаги. Кто-то шел в мою сторону. Кто-то... Да понятно, кто. Во-первых, походки мемберов я знал наизусть на слух. Во-вторых, любимый закон Вселенной «послушай жителя Земли и сделай все ему наперекор» все еще был ее любимым. О помощи я не молил, а она шла ко мне сама. «Да кого ты обманываешь, ты хочешь, чтобы он был рядом». Но только не в момент обострения. Джинки подошел сзади...и положил обе ладони мне на плечи, устраивая локти на спине. Я не был к этому готов, глаза прикрылись сами, а я чуть не зашипел, как от боли. Успел стиснуть телефон и сдержаться от выгибания дугой хену навстречу. Лидер еще и щеку мне на плечо положил, хорошо, что лицом не в мою сторону. Кожа на спине съежилась даже через слои одежды от его присутствия, мурашки посыпались так, будто меня голым на мороз отправили. Я покосился на его макушку, обращаясь к ней же: – Что такое? – я старался говорить ровно, а не в такт мелкому ознобу. – Пришел к тебе, а то ты стоишь тут один. – А, да я фотки смотрел, – улыбнулся я. Лидер приподнял голову, я отвернулся вперед. Теперь на плечо давил его подбородок: – А мне показалось, что ты расстроенный, – тихо сказал он мимо уха. Я непроизвольно сглотнул, моя улыбка растворилась. Откуда-то возникло ощущение надвинувшейся на нас с хеном ауры интимности. И это посреди съемочной площадки и кучи снующих туда-сюда людей. Получается, расстройство не только на лице, но еще и на спине у меня написано. И, естественно, заметить его должен был именно Джинки-хен, кто ж еще. – Ну, есть немного. Лукавить не было смысла, но я пожалел об этом сию же секунду. Руки хена сбежали с плеч, давая им облегчение, но добавили напряжения в другом месте. Переползли мне на живот, ласково обнимая. Нет, это издевательство какое-то. Я чуть не застонал в отчаянии. Хотелось вцепиться ему в руки, чтобы не утечь на пол мокрой лужицей, но я удержался от этого, просто накрыв его запястье. – Это… из-за того? – робко спросил лидер. Меня застали врасплох. Даже думать долго не надо было, чтобы понять, какое «то» имел в виду Джинки. Непроизвольно я занял оборонительную позицию: – С чего ты взял? – Просто предположение, – он проехался носом по моему плечу, и дальше глухо говорил уже в него, спрятав лицо, – прости. «…Что лезу не в свое дело». Я слышал, как эти непроизнесенные слова копошатся у него в голове. Он же подумал, что я наезжаю на него. По губам мне надо дать. Я принялся заглаживать свою вину буквально: большим пальцем поводил по кисти. – Я просто удивился твоим телепатическим способностям, – горестно хмыкнул я, – не извиняйся. Он обнял меня крепче, от тепла его рук мышцы в глубине живота скрутило приятностью, душа стремилась отправиться в полет. – Как же жалко, что я ничем не могу тебе помочь, чтобы тебе стало лучше, – проговорил Онью с таким горьким сожалением, будто он копил его в себе несколько лет, настолько высока была концентрация. Потешно, что как раз таки ОН мог бы мне помочь. И совсем не до смеха от того, что он, все-таки, переживал за меня. Я немного повернул голову в его сторону, стала видна его макушка, показавшаяся из-под сползшего капюшона. – Джинки-хен, я же говорил тебе, чтобы ты не волновался за меня. Это все мелочи. Для меня намного важнее ты, – меня понесло на потоке откровений, – знал бы ты, как МНЕ жаль, что я не могу помочь тебе справиться с волнением и вернуть нормальный сон. Он опять не спал дни перед съемками, и говорил об этом в машине по дороге сюда. Лидер поднял голову, я повернулся еще дальше. Теперь на расстоянии пары десятков сантиметров от меня были его карие глаза, блестевшие калейдоскопом эмоций. Удивлением, смущением, даже каким-то непониманием. Капюшон сполз с него совсем, и показались еще и мои любимые красные уши. Я отмотал назад все, что сказал. Звучало, как признание. Кажется, болезнь под названием Ли Джинки разъедала здравый смысл очень стремительно. Метастазы из сердца потихоньку добираются в мозг. – Я имею в виду, что у тебя и так есть за что переживать. Пожалуйста, побереги силы, – с теплотой добавил я, продолжая наглаживать руку хена, – я в порядке. Выкрутился ли я? Я уже не мог понять, где выдал себя, а где – нет. Лидер молчал, видимо, переваривал все, что я сказал. Смущение в его взгляде побеждало: – Я всегда найду для тебя силы, потому что люблю тебя. Я чуть не поперхнулся, хотя было нечем, слюна пропала. Что же он такое говорит… Я понимал разумом, что он про обычную братскую любовь, но попробуй объясни это заведенному сердцу. Меня толкнули в адский котел, я сварился в одно мгновенье. От мест касаний рук хена вот-вот пойдет пар. Хотелось вырваться, убежать успокаиваться, но я стойко оставался на месте. Онью был не таким стойким. Скукоживаясь от смущения, он нарушил зрительный контакт. – Пожалуйста, только не очень большие силы. Я в норме, не переживай так. И я тоже люблю тебя, хен, – я проскакал по последней фразе, обходя ее глубину. Пытаться убедить Джинки вообще не переживать за меня все-таки глупо, я и сам не мог взять и перестать волноваться за него. Оставалось только смиренно принять то, что я стал для лидера огромной, размером с бревно, занозой и пытаться хотя бы уменьшить ее. – Пойдем к нашим? – предложил я, с ужасом отмечая, что не заметил, как мои пальцы почти пробрались лидеру под край рукава. Я одернул руку и улыбнулся. – Пойдем, – ответил хен и отпустил меня, тоже улыбаясь, но грусть никуда от него не делась. Так и висела ореолом. * – Все-таки я отстаю… Расстроенный и усталый Джинки сидел на складном стуле после нескольких общих танцевальных дублей и сетовал на самого себя. Я тоже сидел, но на корточках перед ним. Держал за руку. Было невыносимо смотреть на его опечаленное лицо. Поникший взор, опущенный подбородок. Как опять включить его широкую улыбку, освещавшую все вокруг буквально минут тридцать назад? Почему именно после двухгодичного армейского перерыва нам поставили такой сложный танец? Как назло. Я навсегда запомнил обреченный тон хена, когда в начале января он сказал «я не смогу» после того, как мы посмотрели демо-запись хореографии. – ...И занятия не помогли. Про индивидуальные «занятия» Онью мы все были наслышаны. Даже фанаты, спасибо VLIVE. Такие репетиции погоды не сделают никогда. Нужно не прогонять всю песню от начала до конца, что он и делал, а разбирать все по кускам. Идея, как помочь Джинки, у меня была только одна: – Хен, посмотри на меня, – я потряс его за колено. Он послушался. – Давай сделаем так. На следующей неделе я вместе с тобой пойду в танцевальную студию, и мы вместе разберем все заново. В его взгляде промелькнула надежда: – А ты сможешь? – Конечно, не мог бы, не предлагал. – А как же переезд? – Я всегда найду для тебя силы, – повторил я его же фразу, – и время тоже. Онью закусил губу, явно сдерживая улыбку. А я свою не сдерживал. – Спасибо, – все-таки, улыбка победила, растянула его губы. Смущенная, конечно же. Ли Джинки и смущение в последнее время стали синонимами. И я тоже победил, смог включить солнце.