To Let Go

══════ஜ▲ஜ══════

Всё началось с головной боли. Это всегда начиналось с головной боли. Потом всё тело охватил зуд. А следом наступил черёд пота и дрожи; зудело всё сильнее, пока он не расчесал себя до крови. После этого последовал удар. Как фурой в грудь: быстрый, сильный и внезапный. Микки вцепился в металлические прутья сокрушающей хваткой, спина вздымалась в болезненном изгибе, и он ощущал, как позвоночник растягивается и перестраивается с невыносимой болью, словно ломаясь. Боль посылала похожие на паутину молнии по нервам. Он стиснул челюсти и закричал сквозь зубы, видя, как его братья, сестра и отец наблюдают за ним, и желая, чтобы они убрались нахуй: они не помогали, а делали прямо противоположное. Ублюдки имели над собой контроль, в то время как он был сослан в ёбаную клетку, до тех пор пока не сможет быть хорошим мальчиком. — Расслабься, бля, — рявкнул отец с усмешкой на лице. — Не вылезешь из клетки, пока не будешь способен себя контролировать. Как, ёбаный в рот, он должен был расслабиться? Микки упал на колени, испытывая невыносимое давление в ногах, в то время как что-то поднималось в его животе, он точно сейчас блеванёт, он чувствовал это. Слишком много желудочной кислоты, боли и стресса. Когда Микки впервые прошёл через это, он подумал, что умирает. Ему казалось, что его разорвёт изнутри на части, и снаружи не останется ничего, кроме ошмётков костей и крови. Каждая кость, каждое сухожилие, каждая мышца и волокно того, из чего было создано его тело, сломалось. Это произошло быстро, но недостаточно быстро, чтобы выстоять и покончить с этим. Недостаточно быстро, чтобы притвориться храбрым, держать лицо и справиться с болью. Мэнди встала на колени перед клеткой, понизив голос: — Если ты не возьмёшь себя в руки, то кончишь, мать твою, Бешеным, Мик. — Пошла ты, я не Бешеный, — выплюнул Микки сквозь очередную волну боли. Быть Бешеным означало быть слабым. Это означало быть пойманным и убитым, потому что ты не можешь себя контролировать. Вы должны сдаться, чтобы получить контроль: это часть того, чтобы отдавать и принимать природу зверя. Для Микки было действительно тяжело пытаться победить… его тело просто не поддавалось. — Просто ложись и пережди, — сказал Игги. — В чём, блядь, проблема? — Убирайся нахуй, Игги! — прорычал Микки, его рёбра начали расширяться, пока не лопнули с болезненным хрустом, одно за другим. Микки, затихший от невыносимой боли, больше не мог сдерживаться и тяжело выдохнул: кровь и желчь брызнули на пол. Мэнди встала и попятилась от клетки. — Гадость. — Всем выйти, — приказал отец низким и опасным голосом. Братья и сестра Микки сделали как было сказано, оставив его, страдающего от боли, наедине с отцом. Терри Милкович не был понимающим человеком. В нём не было ни сострадания, ни доброты. Микки задавался вопросом, было ли это в нём хоть когда-нибудь или же он сразу вышел из грёбаной утробы вот таким. Терри закурил сигарету. Позвоночник Микки словно горел в огне, тело дрожало и дёргалось от опустошения, у него двоилось в глазах при попытке сосредоточиться. Было такое ощущение, что его голова вот-вот треснет по центру, кислый привкус желчи во рту заставил его поморщиться. — Я прошёл пять оборотов, прежде чем отпустил, — сказал Терри. — Сколько времени нужно, чтобы впасть в Бешенство? Микки сплюнул привкус рвоты и крови во рту, утирая губы дрожащими сломанными руками. — Около трёх лет. Терри кивнул, расхаживая перед клеткой. — И как долго ты там торчишь каждый месяц, как чёртова собака? — Два года, — выдавил Микки, чувствуя, как его кожа гудит и пульсирует, а мышцы сдвигаются и разрываются. Он зажмурился и проглотил крик, который угрожал вырваться наружу. Терри опустился на колени перед клеткой, в том месте, где только что сидела Мэнди. Его глаза предостерегающе вспыхнули янтарём: — Ни один мой сын не станет Бешеным, слышишь меня? Ты не повесишь это на нашу семью. Нет ни одного живого Милковича, который был бы Бешеным. Ты нихуя не особенный, станешь Бешеным… — Я пытаюсь, — выдохнул Микки, хватаясь за прутья решётки, пока боль не пронзила его руки. Она билась в его теле, как барабан, тяжёлая и пульсирующая. — Ни хрена ты не пытаешься, — прорычал Терри. — Плохо уже то, что я должен иметь дело с тобой, считающим себя каким-то грёбаным пидором, так теперь ты заставляешь нас всех выглядеть слабыми. Ты ёбаный слабак. — Я вовсе не слабак! — выкрикнул Микки сквозь волну исходящей боли. Его тело напряглось, не в силах расслабиться, не в силах сделать ничего, кроме как бороться против своей природы. — У тебя есть время до следующего оборота, — Терри выпустил струйку дыма в лицо Микки. — Не отпустишь на следующем обороте — и один из нас всадит тебе пулю в голову, понял меня? Ты отпустишь. Или ты окажешься в земле. Это чёртово обещание. Затем Терри вышел из подвала, оставив за собой тонкий след дыма. Он захлопнул дверь уходя, и этот звук разнёсся по всему пространству под домом, пронзая уши Микки. — Блядь! — взвыл он, падая на спину, чувствуя, как твёрдость бетона врезается в него, смещая кости и мышцы. Он болезненно выгнулся дугой, клянясь, что горит, клянясь, что яростные когти разрывают его на части. Его крики становились всё более дикими, боль распространялась, пульсировала, обжигала тело сверху донизу. Его поле зрения изменилось. Череп стиснуло от давления, рот наполнился кровью. Крики превратились в вой, а потом и вовсе исчезли. Ещё один последний приступ боли. Последняя волна, и Микки остался лежать на боку на полу клетки, тяжело дыша, его тело вздымалось с каждым вздохом. Через мгновение боль отступила на задний план. Ему не нравилось слово на букву «О». По его мнению, это звучало так чертовски глупо, как будто кто-то пытался поместить его прямиком в фильм ужасов. Оборотень. Произнесение этого вслух заставило его глаза закатиться. Я Оборотень. Да, хорошо, приятель, развлекайся с этим. Волк Микки был чёрно-серым, как и все остальные в его семье. Серый и большой, с чудовищными зубами и янтарными глазами. Было что-то неправильное в Оборотнях по сравнению с обычными волками. Что-то в поступи, форме головы, изгибе позвоночника. Небольшие различия, которые заставляли их выглядеть неправильно. Так их иногда и называли — неправильные волки. Он ходил взад и вперёд по клетке, потираясь боком о прутья решётки, чувствуя бам-бам-бам и бетон под подушечками лап. Он несколько раз встряхнулся всем телом, пытаясь успокоиться, расслабиться. Было трудно расслабиться, почти невозможно для него. Ему хотелось выбраться. Ему хотелось бежать. Находиться взаперти раз в месяц в течение двух лет было противоестественно. Он создан для того, чтобы бегать и охотиться. Эта жажда, этот порыв подобны давлению в животе. Это заставило его кожу покрыться мурашками, а мышцы напрячься. Ему нужно было бежать. Микки резко выдохнул, снова встряхнувшись, непроизвольное рычание вырвалось из его нутра, превращаясь в более свирепое, злое фырканье и ворчание. Рот наполнился влагой, поэтому он щёлкнул челюстями, открывая и закрывая их, чувствуя струйки слюны, капающей из пасти. Он страдал от голода и необходимости бежать, мучительно желая выбраться из этой грёбаной клетки. Это было неправильно, вот так сидеть взаперти. А потом пришёл голод, как и всегда. Чувство большее, чем просто голод из необходимости питаться. Это была ёбаная тёмная жажда, которую ему нужно облегчить. Он жаждал погони, этого первого укуса в плоть. Этого первого крика, борьбы, угасающей жизни, пульса. Мысли об этом заставили его вздрогнуть. Быть тем, кем он был, особенно в полнолуние, означало испытывать острую потребность в насилии. Яростное желание разрушать. Природа дикого зверя и всё, к ней прилагающееся. Он уже пробовал кровь раньше, его первые два оборота превратились в кровавые бани, — они были чертовски великолепны… если не думать об этом потом. Если ты не думал о том, что разорвал кого-то на куски, отнял чью-то жизнь. С тех пор он сидел взаперти, — когда ты убиваешь, ты должен делать это умно, а кровавая бойня не умна, она была частью безрассудного, Бешеного поведения. Сдаться волку означает получить контроль, который вам нужен, чтобы не делать такого дерьма. А до тех пор вы рискуете разоблачением, до тех пор вы не лучше, чем какой-то долбаный, вышедший из-под контроля экранный Оборотень-монстр. Потому что как только вы попробовали кровь, как только вы убили так, как это сделал Микки, когда вышел из-под контроля, это невозможно будет забыть. Скоро эта жажда станет нестерпимой. Скоро он просто станет Бешеным из-за этого. С пеной у рта, дикими глазами, в стиле кровавой бойни, практически убивая себя, чтобы вырваться из клетки. Бешеный.

══════ஜ▲ஜ══════

Иногда день после полнолуния проходит в основном в постели. Тело Микки дохуя изношено, дрожит и болит от того, что его внутренности были разорваны на части, а затем снова срослись. Он спит как убитый, неподвижно и тихо, как в могиле. Только к концу дня у него появляются силы и мотивация встать с постели. К тому времени он уже умирает с голоду, и было бы легче, если бы его голод можно было утолить чем-то таким простым, как еда. Сейчас у них отключили горячую воду, поэтому, когда Микки принимает душ, он едва успевает намылиться и смыть слой высохшего пота, покрывающий его кожу. Игги и Колин всё ещё в отключке. Кто, чёрт возьми, знает, что Мэнди делает в своей комнате, а отец и вовсе отсутствует, ну и хорошо, потому что Микки видеть не хочет этого ублюдка. Он уходит, позволяя ногам нести его туда, куда они хотят. Он знает, куда они хотят пойти, знает, что не должен следовать за ними, но всё равно делает это, потому что принимает плохие ёбаные решения. Глупые ёбаные решения — такие, что могут привести к его смерти. Микки думает, что эти здания когда-то могли стать квартирами. Возможно, офисами — тут около дюжины пустых построек, расположенных почти как лабиринт. Они покрыты виноградной лозой, заброшены, полностью обветшали, исписаны граффити и усеяны мусором. Желудок сжимается, когда он идёт по заросшей траве, по битому стеклу и камням, держа ухо востро и сосредоточившись на окружающей обстановке. Здесь темно (настолько темно, насколько вообще может быть в Чикаго со всем этим городским и уличным освещением), но Микки видит мерцающий красный огонёк на третьем этаже одного из зданий в задней части комплекса. Это просто маленькая светящаяся точка, которая на мгновение становится чуть ярче, прежде чем снова потускнеть. Он качает головой, останавливается, не позволяя ногам нести его вверх по лестнице, которая ведёт к свету, которая ведёт к тому, что убьёт его. Его руки трясутся, как у алкоголика, стоящего перед винным магазином. Свет снова ярко вспыхивает, прежде чем опять исчезнуть. Он должен развернуться и пойти домой. Он не должен быть здесь, не должен хотеть быть здесь. Это неправильно. Микки протяжно и прерывисто вздыхает и поднимается по лестнице, чувствуя запах сигаретного дыма, мыла и плоти задолго до того, как добирается до третьего этажа. Сочетание этих запахов, этих особенных запахов, этого особенного запаха плоти, опьяняет. Он забывает о том, насколько это плохая идея, забывает, что это может привести его к гибели. Рот наполняется слюной, плечи напрягаются в предвкушении. Он ждал этого, с тех пор как обернулся прошлой ночью. — Ты опоздал. — Тяжёлая выдалась ночка, — тихо говорит Микки. — Держу пари. Ты уже отпустил? Микки чувствует тошноту. Он свирепо смотрит на рыжеволосого. Высокий и бледный, с сигаретой, свисающей с губ: Йен Галлагер — единственный человек, от которого ему нужно бы держаться подальше, но он не может. Есть ещё слово на букву «В», которое заставляет Микки закатывать глаза, и оно относится к Йену. Ведьмы и Оборотни с их непостоянным прошлым — это запрещено. Это неправильно. Может быть, в этом и заключается причина, по которой Микки так сильно этого жаждет. Он так саморазрушителен... — Я не болтать сюда пришёл, Галлагер, — говорит Микки, снимая куртку. Йен бросает на него равнодушный взгляд. Он, наверное, единственный, кроме Милковича, кому это может сойти с рук. — Начинаю думать, что тебе нравится только моё тело. — Наконец ты улавливаешь суть, — смеётся Микки. Он смотрит, как Йен стягивает с себя куртку. Парень охуенно красив, и Микки ненавидит его за это, ненавидит, что из всех существ в этом ёбаном мире это должен быть проклятый Ведьмак. Микки не думает, что любит Йена. Он ему, конечно, нравится… он неплох для Ведьмака. Йен не смотрит на него так, как будто Микки какой-то шизанутый Бешеный. Так что это довольно круто. Микки двигается быстро, с силой толкая Йена к стене, заставляя рыжего ворчать от такого неожиданного обращения. Йен немного выше его ростом и смотрит на него сверху вниз с жаром в глазах. Он, может быть, и выше, но Микки сильнее, несмотря на то что Йен мог бы отбросить его в другой конец здания, даже не пошевелив пальцем (но Микки не берёт это в расчёт: по его мнению, это жульничество). Йен могуществен сам по себе. Микки знает, ему доводилось испытывать действие этой силы на себе. Тело Йена мускулистое, но уступает Микки. Микки поднимает голову, и Йен встречает его на полпути, их губы сталкиваются. Поцелуй начинается мягко, но голод разрастается в них, и мягкость ожесточается вместе со всем телом Микки. Они работают губами и языками, заставляя друг друга дрожать и стонать. Поцелуи интимны и опасны, но Микки нравится, что они заставляют его живот напрягаться, а дыхание сбиваться. У Ведьмака мягкие и приятные на вкус губы, Микки слышит, как ритм сердца Йена ускоряется, когда они целуются, и он уверен, что Йену это тоже нравится. Понимание, что своими губами и языком он делает приятно Йену, заводит Микки ещё сильнее. Как бы ему ни нравилось, что Йен заставляет его чувствовать себя хорошо, ему, на удивление, нравится заставлять Йена тоже чувствовать себя хорошо. А ещё Микки нравится, когда Йен целует его, после того как отсосёт ему. Есть в этом тёмная, первобытная часть его, которая пробует себя на вкус с языка рыжего и думает: «Мой». Только Йен не его, он не может принадлежать ему. Но это своего рода приятное и грязное чувство, в котором можно погреться мгновение. Микки прижимает Йена к стене, просунув руки между ними, чтобы расстегнуть его брюки, и Йен делает то же самое с Микки. Руки Микки не дрожат, но он так заведён, что ему требуется пара попыток, чтобы хорошенько ухватиться за кожаный ремень. Ему это нужно. Он так сильно в этом нуждается, что у него ломит кости. Они справляются молча, тяжело дыша друг другу в губы, сунув руки в боксеры, чтобы погладить члены друг друга, пока Йен не разворачивается, прижимая Микки лицом к стене. Это ещё одна вещь, которая может привести к убийству Микки. Мало того что он трахается с Ведьмаком, так ещё при этом Ведьмак имеет его. Микки принимает в задницу, и, чёрт возьми, ему нравится принимать, нравится чувствовать себя невероятно полным, растянутым, подавляемым, — он любит всё это дерьмо. Он даже прижимается щекой к грязным стенам и скулит, как маленькая сучка, пока его трахают. И если Йен постарается достаточно, Микки кончит, не прикасаясь к члену. Вот как сильно он любит принимать. Гей, которого трахает Ведьмак. Гей, находящийся на грани Бешенства. Микки практически умоляет отца всадить ему пулю между глаз. Йен спускает джинсы Микки до середины бёдер, прижав губы к его уху и жарко дыша. — Так хочешь, что аж трясёшься. Это правда. Но после полнолуния он всегда на взводе и его трясёт. — Тогда, блядь, сделай что-нибудь. Йен мрачно и хрипло смеётся ему в загривок, отчего по позвоночнику Микки пробегает дрожь. Цепкие пальцы обхватывают бёдра Микки, Йен крепко прижимается к его заднице, джинсовый материал трётся о голую кожу. Микки зажмуривается. Он ненавидит, когда Йен проворачивает подобное дерьмо, дразнясь, будто у них есть на это время. Затем Йен тянется, берёт член Микки в руку, обхватив его своими длинными пальцами, и снова гладит. Ощущения затопляют Микки, он тяжело дышит, когда Йен прикусывает его сзади за шею, покачивая бёдрами, прижимая свой скрытый бельём эрегированный член к его ягодицам и лаская Микки, пока тот не издаёт прерывистый стон. Микки знает, что это не должно нравиться ему настолько сильно, иначе его назовут сукой — он не сука, он не мягкотел. Просто это именно то, что ему нравится, и Йен точно знает, что нравится Микки. Они так хорошо подходят друг другу. Они достигли согласованности. Это так злит и одновременно возбуждает Микки. Поэтому он просто сдаётся, уступая Ведьмаку. Йен убирает руку с его члена, и Микки задыхается в агонии, услышав щелчок крышки тюбика смазки, который Йен принёс с собой на место их встречи. Он закрывает глаза, прислушиваясь к звукам вокруг, пытаясь уловить того, кому тут не место. Но никого нет. У рыжего опытные пальцы, которыми он быстро и осторожно разрабатывает Микки. Йен груб, но отдаёт себе отчёт, касаясь таких мест внутри Микки, что глаза невольно закрываются, пока он впивается ногтями в стену, к которой прижимается. Дыхание становится резким, как будто ему больно, хотя это совсем не так. Йен снова кусает его за шею и проводит языком по коже. — Бля, — задыхается Мики. Он прижимается лбом к стене и толкается навстречу Йену, насаживаясь на пальцы. Низкое рокочущее рычание пузырится, поднимаясь из глубины его живота. — Люблю, когда ты так делаешь, — говорит Йен. Микки слышит его ухмылку. Он вроде как наслаждается тем, что Йен любит эти звуки — мрачные и жуткие, кажущиеся устрашающими. Но Йен не боится Микки, Йену нравится его тёмная и пугающая сторона... И Микки нравится, что Йену это нравится. Он прислушивается к тому, как Йен одной рукой стягивает с себя джинсы, чувствуя, как пальцы Йена мягко выскальзывают из его задницы. Он издаёт ещё одно утробное рычание от потери контакта, пока не раздаётся звук разрываемой упаковки презерватива и шорох движений, а следом Йен начинает давить на вход. — Ты в порядке? — спрашивает Йен, его голос напряжён, он пытается взять себя в руки. — В порядке, — хмыкает Микки, упираясь предплечьями в стену, когда Йен с силой сжимает его бёдра. В такие моменты Микки хочет, чтобы он оставил синяки. Хочет, чтобы отметины Йена были на нём повсюду, как секретная карта того, где побывали руки Ведьмака, чтобы потом отследить синяки и вспомнить. Йен, не торопясь, входит до упора, заставляя Микки почувствовать себя более полным, чем когда-либо с кем-либо. Затем рыжий снова тянется к его члену, прижимая Микки вплотную к стене и удерживая. Инстинкт должен подсказать Микки сопротивляться, чтобы выбраться из ловушки, но этого не происходит. Сначала Ведьмак двигается медленно, позволяя Микки приспособиться. Ощущения такие приятные, Микки прислоняется щекой к стене и рычит, ухмыляясь, его тело гудит и электризуется. — Такой чертовски тугой, — пыхтит Йен, едва покачивая бёдрами. Он дышит в щёку Микки, наклоняясь вперёд, чтобы прикусить и облизать уголок его губы, пока Микки не поворачивает голову достаточно, чтобы они могли быстро и влажно поцеловаться. — Давай, — хмыкает Микки. Йен упирается свободной рукой в стену, хватая Микки за волосы, пригвоздив его, и даёт Микки именно то, чего он хочет. Ноги Микки трясутся, когда Йен двигается в нём. Он трахает его жёстко и быстро, и так чертовски хорошо, попадая в простату на каждом втором толчке. Он обхватывает член Микки, но не двигает рукой. Кожа Микки покрывается мурашками, и он непроизвольно рычит. Это заставляет Йена поднажать, трахая Микки ещё сильнее. — Ненавижу неделю обходиться без этого, больше так не могу, — выдыхает Йен. Микки вздрагивает, потому что Йен прав, неделя — это слишком долго. Дрочить и трахать себя своими же пальцами не особо помогает. То, что происходит сейчас — вот что ему нужно. Йен замедляется, его толчки становятся продолжительными и глубокими. Микки прикусывает нижнюю губу, пытается сдержать дрожь и не завыть. У него ничего не получается, он скулит, как маленькая сучка. Его хныканье заставляет Йена стонать, заставляет его прижиматься губами к задней части шеи Микки и шептать эти действительно ужасные вещи о том, как хорошо Микки принимает, как приятно он делает Йену, так плотно сжимая в себе его член. Микки нравится эта чушь, нравится то, что говорит Йен. Он ненавидит, что ему это нравится, потому что это опасно. Это не должно ему нравиться, ему не должно нравиться, что Ведьмак вытворяет с его телом. Но это всё равно нравится ему так сильно. Потому что в такие моменты, даже если они просто трахаются, ничто другое не имеет значения. Тот факт, что он облажался и не может отпустить во время превращения, тот факт, что его тошнит от необходимости иметь дело с девушками, притворяясь перед отцом, тот факт, что его отец совершенно точно убьёт его в следующем месяце после оборота или заставит покончить с собой... ничто из этого не имеет, блядь, значения. Единственное, что важно — это то, что Йен говорит, то, что он делает, и то, какие ощущения он дарит Микки. Это всё Йен. Тогда-то всё и идёт наперекосяк. Тут-то Микки и не считает, что любит Йена. Но ему на него не насрать. Йен ему очень сильно небезразличен. Наверное, Микки мог бы убить за него. И это не нормально. — Тебе это нравится, Мик? — Йен дёргает бёдрами, толкаясь в него глубоко, задевая простату при каждом движении, сжимая волосы Микки в руке. — Тебе это нравится? — Да пошёл ты, — выдавливает Микки. Конечно, ему это пиздец как нравится. Это всё, о чём он может, блядь, думать, единственное, чего всегда ждёт с нетерпением. Йен, сука, это знает. Микки отвлекается от секса, чтобы вслушаться в происходящее вокруг них. Он не может позволить себе полностью сосредоточиться на текущем моменте, хотя и хочет этого. Он задаётся вопросом, каково это — трахаться по-настоящему. — Я хочу трахнуть тебя на кровати, — стонет Йен, проводя губами по загривку Микки. — Смотреть... Чёрт... Смотреть в твои глаза, когда ты кончаешь. Ты этого хочешь? Я могу… блядь… сделать так, что тебе будет очень хорошо. Господи, Мик. Микки стонет, протянув руку назад, чтобы сжать в кулаке волосы Йена и сильно потянуть. — Убирайся из моей... убирайся из моей чёртовой головы, Галлагер… Бля, прямо здесь. Срочная необходимость кончить обрушивается на Микки, подобно цунами. Йен дрочит его истекающий член, прижимая губы к уху, глубоко втрахиваясь в Микки. — Ты так хорошо ощущаешься, Мик, — хрипло говорит он. — Ты хочешь этого? Микки чует запах отчаянного желания Йена кончить, оно повисает в воздухе, окутывая их. Понимание того, что именно он делает это с рыжим, поражает Микки в самое сердце. Он кивает, почти яростно, его кулак отпускает волосы Йена и врезается в стену. Микки совершенно разочарован собой, ворча сквозь зубы: — Да. Бля... Да, сделай это. Пожалуйста. Он не понимает того, что Йен шепчет ему на ухо. Йен кладёт свободную руку ему на грудь, и Микки чувствует разливающееся тепло. Йен повторяет свои слова снова и снова. Это неправильно на стольких уровнях — позволять Ведьмаку вот так манипулировать своим телом. Позволять этому случиться. Йен продолжает гладить его и шептать на ухо. Микки вибрирует и пульсирует; он чувствует это прямо у основания своего члена, чувствует, как это разливается по нему, подобно тёплой воде, усиливая приятные ощущения от члена Йена внутри. Он сжимает кулаки, его трясёт, он словно горит, задерживая дыхание, чтобы не закричать. Йен сильнее прижимает ладонь к его груди, шепча: — Теперь отпусти. Сделай это для меня. Микки подчиняется, разрываясь на части, царапая ногтями стену. Он интенсивно кончает в руку Йена со злобным низким рычанием и оседает у стены, пока Ведьмак толкается в него ещё несколько раз, прежде чем кончить с гортанным стоном, проводя зубами по его загривку. Микки дышит с трудом и едва держится на ногах. Йен выскальзывает из него медленно и осторожно, подтягивая его штаны, потому что он иногда до неприятного услужлив. Вслепую приведя себя в порядок, Микки поворачивается к Йену, прислонившись спиной к стене. Несмотря на дрожь, ощущение головокружения и невесомости, Микки чувствует, что его мышцы расслабляются, что он снова может дышать — дышать легче — и сосредоточиться. Йен даёт ему то, в чём он нуждается. Хотел бы Микки, чтобы ему это было не нужно, чтобы ему не нужен был Йен. Но это не так. Опыт Микки ограничивается несколькими парнями, но Йен единственный, кто делает это правильно. Единственный, кто понимает, как надо. Это чёртова проблема. Йен закуривает сигарету и передаёт её Микки, сделав пару затяжек. Микки с силой затягивается и смотрит на облачко дыма, плывущее между ними. Некоторое время они ничего не говорят, просто передавая сигарету туда-обратно. Рыжий первым нарушает молчание. Он всегда так делает. — Я так понимаю, ты ещё не отпустил. Микки пожимает плечами, возвращая ему сигарету. — Что будешь делать, если не сможешь? Микки вздыхает. — У меня нет выбора. Отец всадит мне пулю в лоб, если я этого не сделаю во время следующего оборота. Или вынудит меня застрелиться. Йен на минуту замолкает, прислонившись к стене рядом с Микки, и просто смотрит на него. Микки слышит его сердцебиение — небольшой скачок. — Но он ведь не сделает этого на самом деле? Микки фыркает, уродливо и невесело хихикнув. — Ты ни хрена не знаешь о моём отце. Он не позволит мне впасть в Бешенство и опозорить фамилию, или что там он себе надумал. (Потому что Милковичи пользовались таким охуенным уважением, да? Ёбаная шутка.) — Тогда как ты собираешься... — У меня всё под контролем, — обрывает его Микки, не желая больше говорить об этом дерьме. — Что-то не похоже. — Я чё, блин, спрашивал твоего мнения, Ведьмак? Йен закатывает глаза, качая головой. — Как скажешь. Микки не знает, когда это началось, или как это началось, — ненависть между Ведьмами и Оборотнями. Оборотни — ошибка, которую допустили поганые Ведьмы, понятия не имевшие, что творят. Но результатом стали Оборотни, распространяющиеся как какая-то ебанутая болезнь (генетическая и... вирусная? Что бы ни означала передача проклятия через укус в полнолуние. Микки знать не знает, ему наплевать), от которой не было никакого лечения. Просто превосходно, ага. Так что лучшим способом избавиться от болезни было уничтожить носителей, верно? Вероятно, сделать это было бы проще, если бы первоначальный тупица, создавший Оборотней, не наделил их сверхъестественной силой. Да, Ведьмы используют заклинания и обладают способностями, но Оборотни могут разорвать их голыми руками. Есть над чем поразмыслить. Таким образом, результатом всего этого кровопролития стал враг номер один. Как бы там ни было. Микки не особо заботит всё это дерьмо. Устаревшие взгляды — убийцы стояка. — Как там Мэнди? — Тебе-то что? — Микки пристально смотрит на Йена. Тот пожимает плечами. — Просто спрашиваю. Микки выдыхает ещё одно облако дыма. — Она в порядке. — Скучаю по тусовкам с ней, — говорит Йен. До первого превращения Мэнди, до того как Йен получил магическую силу, и термины «Оборотень» и «Ведьмак» обрели для них иной смысл, Йен и Мэнди были близки — как близки лучшие друзья. Когда вы молоды, с оглядкой на устои семьи вы можете общаться с кем угодно. Но после первого превращения... этому приходит конец. Официально, потому что ты приобретаешь официальный статус. Такое вот ебанутое тупое правило. Сначала тебе технически «позволено» быть чьим-то другом, а на следующий день — уже нет. Опять же... пережитки. — Она… — Ты готов ко второму заходу или хочешь стоять здесь и болтать о моей сестре всю ночь? — перебивает его Микки. Йен ухмыляется, склонив голову набок. Микки чувствует, как его тело замирает, прежде чем отлетает к стене, отрываясь от пола и оказавшись на уровне глаз с Йеном, его ноги болтаются в воздухе. Он задыхается, не в силах пошевелиться, тело мгновенно реагирует на такое затруднительное положение. Микки раздражён и так чертовски возбуждён, что не может этого вынести. — Ты такой придурок, — усмехается Йен, стоя перед ним. Микки словно парализован, он не может пошевелить ни руками, ни ногами. Он старается дышать глубоко и ровно, сдаваясь под хваткой Йена и наблюдая, как Ведьмак проводит рукой по его торсу. От прикосновения по телу пробегают маленькие вибрирующие электрические разряды, отдающие теплом. Он просовывает руку под футболку Микки, скользя ладонью вверх к груди, слегка проходясь по коже ногтями. Микки стонет, облизывая губы, его первобытная натура оживляется, зрение обостряется, пока он продолжает смотреть на Ведьмака. — Блядь, — выдыхает Йен, глядя Микки в глаза. — Почему меня так заводит, когда это происходит? Микки выдыхает со смешком. — Потому что ты фрик хренов с фетишем на Оборотней. — У меня нет фетиша на Оборотней, — Йен выгибает бровь, глядя на Микки и медленно сканируя глазами его тело. Микки ухмыляется, обнажая все зубы, тяжело выдыхая, борясь с невидимой хваткой Ведьмака. — Да? Как же ты тогда это называешь? Йен пожимает плечами с лёгкой усмешкой. — Ты знаешь, как я это называю. У Микки в животе всё сжимается от этого заявления. Он прислушивается к сердцебиению Йена, смотрит сквозь сумерки и видит, как расширяются зрачки рыжего... Да, он знает. Но об этом они не говорят, потому что это не может быть правдой. Это похоже на зыбучие пески, но Микки поднатуживается и умудряется вырваться, вскидывая руку, чтобы привлечь Йена к себе неестественно быстрым движением. Йен удивлённо вздыхает и улыбается, наклоняясь вперёд, чтобы прижаться губами к губам Микки; его хватка постепенно ослабляется, и тело Микки мягко опускается на пол. Какое-то время они целуются, и это дольше, чем следовало бы. Микки удерживает Йена за шею сзади, и Йен делает то же самое с ним, зажав нижнюю губу Микки между зубами. Микки тяжело дышит ему в рот, их языки скользят друг к другу, прежде чем они возвращаются к медленным движениям губ. Весь фоновый шум исчезает на мгновение, оставляя их вдвоём: Ведьмака и Оборотня, стоящих в обветшалом здании, пожирая рты друг друга. Такое случается нечасто, у них нет привычки просто целоваться. Но так приятно, когда это происходит — до тех пор, пока Микки не вырывается из тумана, и фоновые звуки не возвращаются. Йен всегда реагирует разочарованным лёгким раздражением, когда Микки мягко отталкивает его. — Ещё немного, — просит он натянуто и отчаянно. Микки, тяжело дыша, с трудом приходит в себя. — Ты иногда как грёбаная девчонка. — Пошёл ты, — ухмыляется Йен, толкая Микки бёдрами и снова оттесняя его к стене. Он берёт руки Микки в свои, поднимает их над его головой и прижимает к бетону. — Тебе это тоже нравится. С таким же успехом Микки мог быть бесполезной лужей, когда Йен наклоняется и проводит своими губами по его губам. — Ты можешь сделать своим проклятым ртом кое-что получше. Йен вжимается в него бёдрами, его рот так близко, что Микки может чувствовать дыхание Ведьмака. — Вот как? Например? — Ты умный, догадайся сам, — выдыхает Микки, его тело предаёт его, когда он подаётся вперёд, чтобы прижаться своими губами к губам Йена. Это болезненно медленный и мягкий поцелуй. Но Микки чувствует, как его сердце колотится в груди, слышит, как сердце Йена вторит ему. В этом нет ничего хорошего, но Микки подавляет каждый тихий голосок в своей голове, чтобы покончить с этим, оттолкнуть Йена и никогда не оглядываться назад. Нет, он не влюблён в Йена. Но только потому, что это невозможно.

══════ஜ▲ஜ══════

Уже почти полночь, когда Микки возвращается домой. Его отца всё ещё нет. Это совершенно точно, потому что присутствие Терри Милковича всегда ощущается отчётливо. Оно похоже на насилие, кровь и ненависть — с небольшим остаточным привкусом того, что когда-то можно было принять за теплоту, давно, впрочем, остывшую. Мэнди выглядывает из своей комнаты, когда он входит в дом. Она внимательно смотрит на него, сдвинув брови. — Папа взял Игги и Колина на дело. Он искал тебя. Где ты был? — Выходил прогуляться, — вздыхает Микки, направляясь прямиком на кухню. Его невозможно мучает жажда. — Ты пахнешь как… Закрывая холодильник, Микки смотрит на неё, не отводя взгляда, даже когда открывает бутылку пива и делает несколько долгих глотков, словно провоцируя её закончить предложение. — Ну. И как же я пахну? — Как будто тебе нужен душ, — Мэнди скрещивает руки на груди. С ней что-то не так в последнее время. Она словно стала... меньше, это наиболее подходящее выражение, которым Микки может это описать. Мэнди всегда была самой крутой из всех знакомых ему девчонок. Она была жёсткой и не отставала от своих старших братьев. Честно говоря, она, вероятно, была, самой жёсткой из всех них. Но в последнее время... что-то изменилось. В последнее время она отступила, закрывшись в своём собственном мире, помалкивая и неся на плечах какой-то груз, что тянул её вниз. — Нет горячей воды, — Микки отрыгивает, бросая крышку от бутылки на кухонный стол; он закончил разговор и собирается в свою комнату. Он едва слышит её следующие слова. — Ага, но лучше ледяной душ, чем пахнуть так, будто ты только что потрахался с Йеном Галлагером. Микки замирает на полпути и резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на свою сестру. — Какого хрена ты сейчас сказала? — Он был моим лучшим другом, я помню, как он пахнет, — Мэнди смотрит на него ясным взглядом: в нём нет осуждения, но есть что-то иное, очень похожее на обиду. — Этот запах на тебе повсюду, каждый чёртов раз. Папе он не знаком, а вот мне очень даже. Трахаешься с ним, разве нет? К нему ты идёшь после каждого оборота, или когда выходишь прогуляться? Микки рычит на неё: — Он Ведьмак. Я бы ни за что не связался с кем-то вроде него, чёрт тебя дери. — Я не расскажу отцу. — Тут нечего рассказывать, — Микки делает ещё один глоток пива. — Ты ошибаешься. — Ничего подобного, — Мэнди прищуривается. — Ты с ним трахаешься. Микки делает шаг по направлению к ней. — Ты ошибаешься. Мэнди отводит взгляд и вздыхает. Микки замирает на несколько минут, сурово глядя на младшую сестру, пока её плечи не опускаются. Он тут же чувствует себя последним мудаком. Она бы никогда не сделала этого раньше. Она бросила бы ему вызов, учинила бы на кухне полный разгром. Именно так поступают Милковичи друг с другом. Так ведут себя Оборотни. Всегда некрасиво. Так уж устроено это дерьмо. — Мик... — она обрывает себя, её голос звучит мягко. Он выдыхает, избавляясь, как ему кажется, от пяти лет напряжения. Микки расслабляет плечи, проводя рукой по лицу. Между ними всегда было понимание. Отношения никогда не были образцовыми, но понимание было. Он ей доверял. — Просто держи свой чёртов рот на замке, — бормочет он, прежде чем направиться в ванную. Мэнди, блядь, знает. Очевидно, она знает уже давно, но ни разу ничего не сказала. И ничего не скажет, Микки уверен. Но всё же это опасно. И неправильно. Так чертовски неправильно. Не то чтобы его отец когда-либо спокойно реагировал на то, что Микки трахает парень, но этот парень ко всему прочему ещё и Ведьмак. И Микки охотно позволил Йену использовать на нём свои силы… Практически умолял. Да что с ним такое, чёрт возьми? Микки захлопывает за собой дверь ванной и опирается руками о раковину, глядя на своё отражение. Ёбаная Бешеная пидорская сучка... трахающаяся с Ведьмаком. Вот кто он такой. Не успев дважды подумать об этом, Микки замахивается и впечатывает кулак в зеркало.

══════ஜ▲ஜ══════

Восемь месяцев назад

Почти. Это почти поглотило его. Он не мог мыслить ясно, всё захватила эта раскалённая ярость. Так он точно станет Бешеным. На его руках, переломанных всего час назад, была запёкшаяся кровь. Микки повёл плечами и принялся расхаживать взад-вперёд, делая большие глотки из бутылки виски, чувствуя неудовлетворение и всё ещё пытаясь найти что-нибудь, чтобы снять напряжение. Полнолуние только что прошло, но луна по-прежнему манила Микки, звала его. Парнишка, чья кровь запятнала его руки... Он получил по заслугам. Пытался обчистить Милковича, пытался украсть у Милковича. Микки не убил пацана. А стоило бы. Такое дерьмо никому не сходило с рук. Микки допил остатки виски, швырнув стеклянную бутылку через заброшенный, заросший травой двор. Он продолжал метаться взад-вперёд, чувствуя такое сильное желание ударить что-то или кого-то, что кожа, казалось, пыталась сползти с тела. Потребность бить, рвать и уничтожать, пока ничего не останется, зудела в нём. Бешеный. Бешеный. Вот к чему это привело: Микки Милкович — будущее лицо с постера Бешеных Америки. Он всё ещё не мог этого сделать, не мог, блядь, отпустить и позволить своему внутреннему волку взять верх. Полная чушь. Он не понимал, в чём, блядь, проблема. Он не был слабаком и размазнёй. Так в чём же ёбаная проблема? Микки услышал тяжёлые шаги задолго до выкрика. — Эй! Мудак! Его усмешка была едва заметной, больше похожей на оскал, когда Микки повернул голову и увидел очень сердитого рыжеволосого парня, топающего к нему. А вот и тот, об кого можно почесать кулаки. Прям вовремя. — Какого хрена тебе нужно, Ведьмак? — спросил Микки, не сводя глаз с Йена, когда тот подошёл ближе. Йен не ответил, вместо этого выбросив руку вперёд. Микки ударило тяжёлой волной прямо в грудь, выбив воздух из лёгких, и он отлетел, врезавшись в стену здания позади. Больно, но бывало и похуже. Он тихо и сердито зарычал, поднимаясь на ноги. — А вот это, блядь, зря. — Нет, — выплюнул Йен, — это ты, блядь, зря преследовал моего брата прошлой ночью! — Ты чё несё... — Микки не успел закончить фразу. Его снова отбросило в бетонную стену, в спине что-то хрустнуло под давлением. Он разочарованно зарычал, отбиваясь от хватки Йена. — Может бросишь эти свои фокусы-покусы и сразишься со мной, сучара? Симпатичное мальчишеское лицо Йена исказилось в отвращении, когда он зарычал: — Держись подальше от моей семьи. — Я и близко не подходил к твоей семье, — Микки упирался, пока не прорвался сквозь хватку Йена, надвигаясь на рыжего. — Понятия не имею, о чём ты, блядь, говоришь. — Прекрати врать, мать твою, — огрызнулся Йен. — Я знаю, что это был ты! Ты угрожал ему на прошлой неделе! (Микки смутно помнил, что сказал младшему брату Йена что-то вроде «ещё раз так на меня посмотришь, и я вырву твои грёбаные глаза». Парень явно не знал границ, постоянно пялясь на Микки, и, честно говоря, ему это просто надоело.) Микки нанёс первый удар, пришедшийся Йену в челюсть. Тот со своей симпатичной мордашкой отшатнулся, ухватившись за щёку, прежде чем броситься на Микки и повалить его на землю. Йен хорошо дрался, но Микки был сильнее. Они сцепились, колотя друг друга кулаками и нанося удары коленями в живот, рыча проклятия и оскорбления. Это продолжалось дольше, чем следовало. Они сердито хватали друг друга за горло, по очереди прижимая противника к земле, катаясь по грязному, разбитому бетону. Микки не смог сдержать ухмылку, снова ударив Йена в челюсть, особенно когда тот боднул его головой в ответ. Ведьмак устроил ему приличную взбучку, и Микки это нравилось. Но медленно и смутно он начал осознавать... Йен исходил из ведьмовской семьи с целой кучей родственничков, так что убийство этого ублюдка не провернуть без последствий. Отец Микки не хотел иметь дело с подобным дерьмом. Не стоило разжигать войну в самом центре Саутсайда, не так ли? Он не хотел останавливаться... Чёрт, он действительно не хотел останавливаться. Но он должен был. Он должен был обуздать свою жажду крови. — Я, блядь, не преследовал твоего брата! — выкрикнул Микки, схватив Йена и перевернув их так, чтобы рыжий снова оказался под ним, и занёс кулак, готовясь нанести свой последний удар (для верности, конечно). — Так я тебе и поверил, сука! — выплюнул Йен, пытаясь выбраться из-под него. Его рыжие волосы дико топорщились во все стороны, кровь сочилась из рассечённой щеки и уголка рта. Он был в царапинах и ушибах, от которых останутся синяки, подпортив его симпатичную мордашку, и эта картина заставила Микки застыть на месте, его грудь вздымалась с каждым глубоким вдохом. Что-то внутри него замерло. Что-то просто… остановилось. Кровавая жажда начала угасать, становясь тусклее и тусклее. Микки не знал, зачем сказал это — его рот работал независимо от мозга. — Я даже из дома не выхожу. Я, блядь, в клетке сижу, это был не я. Наконец Йен остановился, вопросительно глядя на него. — Что? По правде говоря, нужно было быть полным идиотом, чтобы не заметить, что рыжий Галлагер был привлекательным парнем. Даже Микки обратил на это внимание давным-давно. Но в тот момент это обезоруживало. Он был красив, зол и бесстрашен — и Микки не мог отвести от него взгляда. Микки опустил занесённую руку, всё ещё тяжело дыша. — Я уже больше года отсиживаюсь в грёбаной клетке. Это был не я. Он не должен был рассказывать об этом Йену. Нахуй этого парня. Во-первых, за то, что предположил, что это Микки гонялся за его братом. Во-вторых... Просто не принято делиться такой информацией. Исключено. Но он чувствовал себя странным образом в безопасности, рассказывая об этом Ведьмаку. Слова просто вырвались наружу. — Что… Почему? — спросил Йен. — Не могу отпустить, — пробурчал Микки, покачав головой. Взгляд Ведьмака с сурового и злого сменился... на что-то иное. Что-то тёмное и сосредоточенное. Микки не двигался, продолжая сидеть на груди Йена, коленями прижимая его руки к земле. Рыжий даже не пытался вылезти из-под Микки, чуть приоткрыв рот и подняв на него глаза; он облизнул губы, и Микки оказался слегка заворожён видом высунувшегося языка. Это была странная и глубоко извращённая мысль, но Микки захотелось узнать, какова на вкус кровь Ведьмака, захотелось лизнуть уголок его рта, чтобы проверить. Захотелось посмотреть, проступили ли у него синяки на рёбрах от ударов Микки... Посмотреть, как будет выглядеть эта кривоватая челюсть, когда эти губы, растянувшись, обхватят его член, пока рыжий будет стоять на коленях. Тело предавало Микки, страстно желая Ведьмака. Яркий, раскалённый добела красный исчез, сменившись тёмным глубоким рубиновым. С вкраплениями зеленовато-голубого. Микки чувствовал необходимость ухватиться за него, принять. Это было то, что ему нужно. Так или иначе, он просто знал. Этот глубокий красный, этот зеленовато-голубой... Да. Микки позволил разуму и здравому смыслу улетучиться, когда переместился, скользнув вниз по телу Йена, освобождая его руки. Он пересел так, чтобы из нового положения было удобно наклониться над рыжим, остановившись в нескольких сантиметрах от лица Йена, упершись одной рукой в землю рядом с головой Ведьмака, а другую погрузив в глубокий красный оттенок, чувствуя пряди между пальцами. Микки слышал, как у Йена учащённо забилось сердце, слышал его прерывистое дыхание, что-то в его запахе притягивало Микки. Ни один из них не произнёс ни слова, не осмеливаясь открыть рот. Микки смутно ощутил, как чужие руки нерешительно коснулись внешней стороны его бёдер, ногти царапнули джинсовую ткань. Он наклонился ещё ниже и уступил этой своей извращённой жажде, медленно и целеустремлённо слизывая кровь, скопившуюся в уголке губ Йена, не в силах сдержать низкий рык, вырвавшийся из самого нутра. Кровь не заводила Микки, у него не было фетиша на это или на что-то подобное, и даже прямо в этот момент его не торкнуло от крови. Он даже не знал, как описать эту первобытную часть себя, просто... Просто ему, блядь, захотелось. В этом одновременно было и не было никакого смысла, и это был такой пиздец, что Микки просто признал, что должен сделать это, забыв обо всём. Тогда-то всё и началось. Потому что, вместо того чтобы отползти, вместо того чтобы оттолкнуть Микки от себя с отвращением или страхом... Йен схватил его за загривок, притягивая ближе для жёсткого поцелуя. Микки никогда раньше не целовался с парнями, да и не хотел этого. Но Йен... Мгновенная зависимость, мгновенный инстинкт. Да, это правильно, это то, что нужно. Между вкусом губ Йена, вкусом его крови и ощущением того, что парень затвердел под ним... Микки знал, что это худшая чёртова ситуация из всех возможных. Но у него не было никакого желания вытаскивать себя из этого положения.

══════ஜ▲ஜ══════