To Let Go

══════ஜ▲ஜ══════

Лёжа на кровати с мокрыми после холодного душа волосами, Микки пялится в потолок своей спальни, на котором виднеется довольно большая трещина. Тело снова предаёт его, не позволяя забыть звук, который издавал Йен, кончая. Микки снова и снова прокручивает это в голове, закрывая глаза и сосредоточившись. Он отдал бы всё, чтобы не чувствовать того, что чувствовал к Ведьмаку. Он отдал бы всё, чтобы иметь возможность уйти. Будь он умнее, он бы так и сделал — убрался бы подальше. Общение с Ведьмами не сулит ничего хорошего, не говоря уже о том, чтобы заботиться об одном из их представителей. Микки облажался по всем фронтам. Без какого-либо предупреждающего стука отец распахивает дверь. Микки оглядывается, его брови вопросительно поднимаются, тело напрягается. Терри хмурится ещё сильнее, бросая два револьвера на кровать Микки. — Почисти их, — велит он. Микки вздыхает с облегчением, перекатившись, чтобы дотянуться до коробки под кроватью. — Где тебя черти носили? — спрашивает Терри, скрестив руки на груди. — Выходил прогуляться, — отвечает Микки, заставляя себя оставаться спокойным и сдержанным — трюк, которому он чертовски быстро научился, живя под одной крышей с отцом. — Куда именно? Он глубоко вздыхает, глядя на своего отца. — Да просто прошёлся. Нужно было подышать свежим воздухом, проветрить голову. Терри хмыкает, потирая рот: — Лучше бы тебе проветрить голову перед следующим оборотом. Я говорил серьёзно, блядь. У меня не будет Бешеного сына. Микки снова чувствует позывы к рвоте, потому что знает: отец не шутит. Это не пустая угроза. Просто пиздец, как буднично его отец выдаёт это, как будто сказанное ничего не значит. Как будто убийство собственного сына можно оправдать. Микки знает, по мнению отца, это оправданно. Если это случится, он будет не первым Милковичем — не первым Оборотнем, — убитым собственной семьёй за то, что стал Бешеным. Жестокая уродливая реальность. — Я всё исправлю, — быстро говорит Микки, разряжая оружие отца для чистки. — Да уж, — усмехается Терри, — посмотрим. Поторопись с пушками. Я уезжаю утром. — Куда? Терри вытаскивает сигарету из-за уха и закуривает, волнообразное облако дыма плывёт между ним и Микки. — Кое-какие дела в Денвере. Думаю, за неделю управлюсь. Микки кивает. — Нужна помощь? — Нет, — Терри глубоко затягивается сигаретой, — мне нужно, чтобы ты остался и присмотрел тут за всем. Какой-то извращённый юмор. Микки был достаточно хорош, чтобы держать оборону, достаточно хорош, чтобы доверить ему справляться со всем, пока отец в отъезде... но это не освобождало его от пули. Это переставало иметь значение, когда он был в середине превращения, неспособный сдаться волчьей натуре, как должен был. Терри разворачивается, собираясь уйти, но оборачивается, будто что-то вспомнив: — В понедельник вечером возьми плату с Каваны. — Считай, уже сделано, — кивает Микки, продолжая заниматься револьверами отца. — Сколько там? — Десять штук, — буркает Терри. — Оплати счета за газ, но больше, блядь, ни цента не трогай, понял? Микки снова кивает. Можно подумать, он настолько туп, чтобы пойти на это. Он смотрит, как Терри уходит, даже не потрудившись закрыть за собой дверь спальни. Его руки немного дрожат, но Микки, совладав с собой, продолжает работу. Это не занимает много времени, и Микки передаёт пистолеты Игги, когда тот заглядывает, чтобы стрельнуть сигареты. Микки пытается заснуть, но сон не идёт. Трудно расслабиться, когда в голове продолжают крутиться слова отца. Звуки, издаваемые Йеном при оргазме, давно улетучились, сменившись на: «Ты отпустишь. Или окажешься в земле. Это чёртово обещание.» Снова и снова, как самая заезженная пластинка в мире. Он ворочается и мечется под простынёй, пытаясь улечься. Микки ненавидит тревожные состояния, ненавидит эту тошнотворную, ползущую панику, застрявшую комом в горле. Существование под одной крышей с его будущим палачом грызёт рассудок. Он больше так не может. Если он и станет Бешеным, то только не здесь. Может... может, окажись он в другом месте, он смог бы отпустить. Может, всё дело в клетке, в том, что с ним обращаются как с какой-то проклятой бродячей псиной, наблюдают оценивающим, внимательным взглядом. Чем больше он думает об этом, тем больше злится. Так что он принимается ждать. Садится в постели, закуривает сигарету, после ещё одну, и ещё, и следующую... ожидая наступления утра. Как наркоман в поисках следующей дозы, с трясущимися руками, бегающими по комнате глазами, Микки обдумывает свой план. Снова и снова, одержимый деталями. Нахуй этот дом. Его семью. Микки сыт по горло. Он возьмёт эти десять штук Каваны и свалит к чертям собачьим. Сбежит, как маленькая трусливая сучка, но, по крайней мере, он будет жив.

══════ஜ▲ஜ══════

Микки пялится на лежащую перед ним пачку денег. Десять тысяч долларов. Деньги приличные, но далеко на них не уедешь. Однако он получит хорошую фору, прежде чем Терри найдёт его. А Терри обязательно найдёт. Побег — затея практически бессмысленная, но не настолько, чтобы не попытаться. Стырить деньги у семьи, чтобы удрать, поджав хвост. Хреновый ход. У него нет этому оправданий, кроме необходимости обезопасить себя. Микки не любит чувствовать себя эгоистом, не любит эгоистичных людей. Но иногда тебе приходится быть эгоистом, правда? Иногда ты должен сам позаботиться о себе. Даже если это означает причинить боль братьям и сестре, вырвать деньги из их рук, еду из их ртов... верно? Боже, он грёбаный монстр. Глаза щиплет, и, прижимая к ним ладони, Микки чувствует себя таким растерянным. Охуенно растерянным и сбитым с толку. Ему нужно проветрить голову, прежде чем действовать дальше. Прежде чем начать собираться. Отец вернётся через пять дней, времени для сомнений не осталось. Он прячет деньги под кровать — в проделанную в нижней части матраса прорезь, — прежде чем вытащить телефон. Большой палец зависает над экраном, Микки вздыхает и качает головой. Он просто с каждой минутой всё более и более жалок. — Привет, — отвечает Йен после третьего гудка. Он записан как «Красный», чтобы было не так очевидно, если кто-то залезет в его телефон. — Занят? — спрашивает Микки. — Я вроде как на работе… Микки тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам. — Я... Ладно. Неважно… — Ты в порядке? — спрашивает Йен. — Да, — лжёт Микки. — Приходи в магазин, — говорит Йен. — У меня будет перерыв минут через двадцать. — Хорошо, — выдыхает Микки, прежде чем повесить трубку. Двадцать две минуты спустя он прижат к стеллажам внутри морозильной камеры «Кэш и Граб» со спущенными до колен штанами. Йен смотрит на него снизу вверх, стоя на коленях и обхватив ртом его член. Микки наклоняется, проводя пальцами по рыжим волосам, и вздыхает, наблюдая за Йеном. Всё исчезает — его разум очищается от всего дерьма, на смену которому приходят другие ощущения. Ощущение безопасности, которое даёт ему Йен Галлагер, ощущения от умелого рта Ведьмака. Йен невероятно хорошо смотрится в этой позе. Микки чувствует себя так, будто они одни во всём мире. Он издаёт стон, покачивая бёдрами, когда Йен заглатывает глубже, принимая столько, сколько может, прежде чем на мгновение заменить рот рукой. — Чёрт, Галлагер, — бормочет Микки, снова потянувшись к волосам Йена, чувствуя потребность ощутить их между пальцами. — Пиздец как хорошо. Йен усмехается, медленно проводя языком по нижней стороне члена Микки, прежде чем заглотить снова. Микки крепко зажмуривается, чувствуя, что его колени вот-вот подогнутся. Йен стонет с членом во рту, и Микки хватается за полки, чтобы не упасть, настолько это приятно. Йен продолжает стонать, как какая-то порнозвезда, и ноги Микки дрожат так, что он вынужден ухватиться за полки позади Йена. В противном случае он точно упадёт. Потребность кончить нарастает. Тело напрягается, голова идёт кругом, как в тумане, зрение блекнет по краям, — ощущения угрожают разорвать Микки на части. — Блядь, блядь... бля-я-я-ядь, — повторяет Микки, опустив одну руку, чтобы схватить Йена за волосы, резко толкаясь вперёд. Йен позволяет ему трахать себя в рот, заглатывая глубже, крепко впиваясь пальцами в бёдра Микки, пока он прерывисто хрипит и рычит, ощущая приближение кульминации. Когда Йен крепко сжимает его бёдра, Микки отпускает с громким низким стоном, его колени дрожат. Йен продолжает работать ртом и рукой, пока не остаётся ни капли и Микки не становится гиперчувствительным. Есть что-то действительно ненормальное — в хорошем смысле — в этой сверхстимуляции. Это причиняет дискомфорт, граничащий с болью, но Микки вроде как нравится. Когда Ведьмак поднимается, Микки, всё ещё задыхаясь и тяжело дыша, хватает его за шею и прижимается губами к губам Йена. Пробуя себя, Микки вылизывает его рот, гонясь за этим вкусом — смесью себя и Йена. Мой, мой, мой. Вероятно, это последний раз, когда он смакует смесь этих вкусов. Его последний раз с Йеном. Так и должно быть, если Микки хочет сбежать от отца, от всего этого дерьма. Так что он собирается насладиться этим моментом, этим болезненным чувством собственничества, которое захватывает его, когда он попробует себя на языке Йена. — Что с тобой происходит? — тяжело дыша, Йен прижимается к нему лбом и слепо тянется вниз, подтягивая штаны Микки. Микки запускает руку под рубашку Йена, сосредоточив взгляд на впадинке между его ключиц, не желая смотреть рыжему в глаза. — Ничего. Йен на мгновение замолкает, опустив голову, чтобы коснуться губами губ Микки, слегка прикусывая. — А если серьёзно? — Прекрати допытываться, — вздыхает Микки. Но Йен замирает, сделав шаг назад, его глаза расширяются. — Ты валишь из города. Микки рычит, чувствуя, как тепло заливает его тело, несмотря на то что они в морозилке. Йен без спроса вторгся в его сознание, и Микки это бесит. Ведьмак знает это. — Я говорил тебе не делать этого дерьма. Убирайся нахрен из моей головы! — А что, чёрт возьми, мне остаётся, если ты не хочешь говорить со мной? Ты, блядь, уезжаешь? Микки застёгивает ширинку на джинсах, поправляя одежду. — И это всё? Ты собирался просто заглянуть, получить отсос, а потом уйти, ничего не сказав? Не попрощавшись даже, никак не намекнув? — Йен качает головой. — Ты не понимаешь, — рычит Микки, потянувшись к дверной ручке. Йен хватает его за руку и разворачивает к себе. — Так ты объясни мне. Микки поднимает брови, глядя на рыжего. — Я не обязан тебе что-то объяснять, мы не... Мы... Мы просто трахаемся. Йен продолжает молча смотреть на него. И это злит Микки ещё больше, так сильно, потому что… Нахуй этого парня. Йен может провернуть свой маленький ментальный трюк и проникнуть в его голову. Он может читать Микки как чёртову книгу. Нахуй. Этого. Парня. — Просто трахаемся, — повторяет Микки, на этот раз медленнее. И снова Йен молчит, едва заметно приподняв брови. — Ты что, думаешь, я попрошу тебя уехать со мной или что-то в этом роде? — Микки снова кривит губы. — Думаешь... — Да пошёл ты, — наконец говорит Йен. — Ты хочешь свалить... И я ничего не могу сделать, чтобы остановить тебя. Но не лги мне прямо в лицо и не говори, что это всего лишь секс, — он наклоняется вперёд, прижавшись губами к уху Микки. — Тем более, когда я знаю, что это ты выбил дерьмо из того парня, который отсосал мне в прошлом месяце. Ты отправил его в грёбаную больницу, Мик. Ты почти убил его за то, что он прикоснулся ко мне своим ртом, прикоснулся к тому, что твоё. Микки отталкивает Йена с рычанием: — Ты ни хрена не знаешь. — Я знаю, что небезразличен тебе. Ты всё время лжёшь себе, но я знаю правду, — говорит Йен. — И к твоему, блядь, сведению, засранец, я позволил этому парню отсосать у меня только потому, что ты позволил какой-то шлюхе из Нортсайда отсосать у тебя за кокаин. — Пошёл ты, — говорит Микки единственное, что может. — Рот есть рот. — Ты просто абсолютный говнюк! — Йен качает головой. — Ты позволил этому случиться из-за твоего грёбаного папаши. Чего я до сих пор не понимаю, потому что он, блядь, знает… Микки смеётся лающим смехом и качает головой; Йен вообще не шарит. Он понятия не имеет, каково это, когда твой отец — Терри Милкович. — Если думаешь, что тот факт, что он знает, хоть что-то значит, то ты ещё более поехавший, чем я думал. — Как скажешь, Микки. Дело в том, что я тебе небезразличен. И ты знаешь, как я отношусь к тебе, — Йен продолжает трепать своим грёбаным языком. — И ты просто собирался бросить меня… нас? — Нет никаких «нас»! — орёт Микки. — Не может быть никаких «нас»! Не будь таким идиотом, Галлагер. Даже если бы мой отец не был сраной проблемой, никогда не могло быть никаких «нас». — Почему? — требует Йен с вызовом. — Потому что таковы правила? Моей семье на это наплевать… — О, да иди ты, — фыркает Микки, отворачиваясь от Йена и выходя из морозилки. — Это только на словах, но попробуй переступи порог своего ебучего дома с Оборотнем и узнаешь, что скажет твоя семья… Я даже не собираюсь сейчас обсуждать это дерьмо. Нахуй всё это. Нахуй тебя. Йен снова хватает его за руку, успокаивая. — Просто подожди секунду. Они стоят перед кассой, Микки вскидывает брови, ожидая, когда Йен скажет то, что, чёрт возьми, он собирается сказать. Кто-то стучит в запертую дверь магазина. Микки поднимает средний палец, веля отвалить. Кто бы это ни был, он так и делает. — Когда ты уезжаешь? — спрашивает Йен. Микки вздыхает, обводя взглядом магазин. — Как только соберу свои пожитки. Йен оглядывается, с трудом приходя в себя. — У тебя есть деньги? — Десять штук. Стырил у отца, но... — Микки пожимает плечами. Йен проводит рукой по волосам, выглядя совершенно потерянным и нервным, открывая и закрывая рот. — Куда... Куда ты собираешься? Микки снова пожимает плечами. Он начинает как-то цепенеть. Он действительно не хочет этого разговора, усложняющего задачу уйти от того, что бы ни было у них с Йеном. Зря он пришёл; он должен сказать: «Пока не знаю». — Не хочу, чтобы ты уезжал, — бубнит Йен. — Если я не отпущу, отец вложит мне в руку пистолет и, когда я не покончу с собой, он сделает это за меня. Так и будет, — медленно произносит Микки. — Так что, если у тебя нет никаких блестящих чёртовых идей, я должен уехать. Йен опускает плечи в поражении. — Ты вернёшься? Микки хочет сказать ему: «Нет», но не может заставить себя произнести это слово. Он бросает последний долгий взгляд на рыжего и тянется к ручке входной двери. Тогда Йен с остекленевшим взглядом быстро протискивается между ним и дверью, обхватывает лицо Микки своими руками и прижимается лбом к его лбу. Микки кладёт ладони поверх пальцев Йена и вздыхает; Ведьмак не должен выкидывать подобные фокусы, он не должен раскрывать свои карты вот так, это чертовски опасно, он знает это. — Ты, блядь, не можешь заниматься этим дерьмом. — Мне всё равно, — упрямится Йен. — Я не готов… — Не надо, — вздыхает Микки. Йен наклоняет голову, целуя Микки, и прижимает пальцы к его щекам. Микки целует его в ответ, держа Йена за сжатые кулаки, вздыхая в медленном, тягучем движении их губ. — Ты только что стал моим, — шепчет Йен. — Я не могу быть твоим, — шепчет в ответ Микки. — А ты не можешь быть моим. Они не должны говорить об этом дерьме. Они не должны поднимать эту тему, делать это реальным, делать так, чтобы уйти от этого было сложнее. Этого не должно было случиться. Но Микки собирается уехать и словно забывает свои собственные правила, забывает, что должен держать свой грёбаный рот на замке. Ему так хреново. Он чувствует себя невероятно ужасно. Но у него нет выбора, он пытается, блядь, остаться в живых. — Мне пора, — говорит Микки. — Просто... Дай мне знать, что с тобой всё в порядке, — бормочет Йен. — Когда доберёшься куда бы то ни было. Обещай мне. — Ладно, — вздыхает Микки. — Пообещай. — Обещаю. Йен снова целует его, крепко, вцепившись пальцами в его волосы. Микки отвечает на поцелуй, подхватив отчаяние Йена, потому что нахуй всё, если он не чувствует того же. А потом приходит время.

══════ஜ▲ஜ══════

Правда заключается в том, что у него нет другого плана, кроме как упаковать свою одежду, схватить пару пистолетов и просто... уйти. Микки старается не думать о Йене. Он старается не вспоминать те последние мгновения в магазине; поцелуй, слова, тот факт, что каждая клеточка его грёбаного тела уже вопит от страха и сожаления. Он прекращает запихивать одежду в спортивную сумку и глубоко вздыхает, чувствуя, как щиплет глаза. Это даже отдалённо не справедливо. Микки сидит на своей кровати, уставившись на стены комнаты, увешанные плакатами и дерьмовыми набросками от руки, на сваленные в беспорядке вещи. Это говёная комната, но это его комната. В его доме. Это убожество едва ли можно назвать домом, но он здесь вырос. Здесь живёт его семья. Семья, у которой он украл. Семья, которую он оставляет. Как слабая маленькая сучка. — Чёрт, — выдыхает Микки, вытирая глаза. Его учили не убегать от драки. Но это не драка, не так ли? Ещё несколько недель, и он будет мёртв. А он не готов умереть. Он снова принимается за сборы, включая режим выживания, запихивая одежду в сумку, роясь в ящиках в поисках того, что, по его мнению, может ему понадобиться. К черту всё это, он не готов умереть. Ещё нет. — О боже. Микки замирает, резко обернувшись и увидев свою сестру, стоящую в дверях его комнаты с невероятно широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Она недоверчиво качает головой. — Уезжаешь? — спрашивает Мэнди таким слабым и тихим голосом, совсем не похожим на голос его сестры. Кто, чёрт возьми, эта девушка, куда делась его свирепая сучка-сестра? — Не собираюсь оставаться здесь и оказаться убитым, — говорит Микки. С минуту Мэнди молча наблюдает, как Микки продолжает собирать вещи. Он старается не смотреть на неё, не желая видеть боль в её глазах. — Микки, подожди, — наконец произносит она. — Я... Возьми меня с собой. Он поворачивается к ней, сдвинув брови. — Что? — Пожалуйста, возьми меня с собой, — Мэнди заламывает руки. — Я не могу здесь оставаться. Если ты уходишь... пожалуйста, возьми меня с собой. — Почему? Прошло уже чертовски много времени с тех пор, как Микки видел свою сестру плачущей. Поэтому, когда её глаза наполняются слезами, а нос краснеет, он понимает, что дела обстоят очень... очень плохо. Он делает шаг к ней, не зная, как быть, как утешить её. Он не хорош в этом дерьме. На самом деле, никогда не был. Она горбится, снова сделавшись маленькой, и качает головой. — Что за хуйня с тобой происходит? — спрашивает Микки, не в силах больше держать это в себе. — Я... — она шмыгает носом, грубо вытирая глаза, и снова качает головой, кусая губы. — Серьёзно, Мэнди, ты ведёшь себя странно. Ты на чём-то сидишь? Подцепила что-то? Что за поебень творится с тобой в последнее время? Она глубоко вздыхает, беспомощно пожав плечами. — Я беременна. Эти два слова, произнесённые так глухо, просто повисают в воздухе, кажется, на целую вечность. Микки сомневается, правильно ли он расслышал, и надеется, что нет, но ошибиться в словах Мэнди невозможно — он уже раз двадцать прокрутил их в голове. Беременна. — Господи боже, — изумляется Микки, проводя рукой по волосам. — Отец знает? Мэнди закрывает лицо руками, глубоко вздохнув, прежде чем посмотреть на него так, словно ожидая чего-то ужасного, словно ожидая, что он до чего-то додумается. Молчаливый короткий разговор между ними, с их способностью понимать друг друга без слов. Микки не требуется больше нескольких секунд, чтобы почувствовать ещё один приступ страха в животе. Ужас превращается в тошноту, потом в гнев и отвращение. Он весь холодеет. Терри Милкович во многом был дерьмовым человеком, Микки просто не думал, что... Он не мог представить, что его отец был способен сделать что-то подобное со своей собственной дочерью. Блядь. Его младшая сестра. Блядь. Как он мог не знать, что у него под носом творится подобное дерьмо? Как же он, блядь, этого не увидел? Ему кажется, что его сейчас стошнит. Хочется разнести дом, хочется дождаться, когда отец вернётся домой, и убить этого ублюдка. Он сжимает дрожащие кулаки, тело совершенно немеет и холодеет, будто вся кровь покидает его. Что за чёртов монстр... Как, блядь, Микки не увидел этого дерьма? Где же, чёрт возьми, были его глаза? — Какого хрена, — Микки чувствует, что его колени слабеют; он снова садится на кровать, не сводя глаз с сестры. — Что за хуйня. Как... как долго?.. — Я не хочу об этом говорить, — мягко просит Мэнди. — Я хочу уехать. И я хочу избавиться от этой штуки. Так что, пожалуйста... Пожалуйста, возьми меня с собой. И что ему делать, сказать: «Нет»? Нахуй всё это. Он, блядь, уже достаточно облажался как брат, он не собирался оставлять Мэнди здесь с этим человеком. Микки кивает, онемевший, растерянный, злой — всё, что он может сделать, это кивнуть. Мэнди поворачивается и выходит из комнаты, чтобы собрать вещи. Микки продолжает сидеть на своей кровати. Ярость снова вскипает в нём. Раскаленная добела и прочная... Бешеная ярость. Он может думать только о том, чтобы сломать каждую косточку в теле своего отца. Убивать его снова и снова. Выпотрошить и всадить в лицо обойму серебряных пуль. Словно в тумане, он хватает комод и отшвыривает его к противоположной стене комнаты. Дерьмовая мебель ударяется о стену и разлетается на части, проделав дыру в гипсокартоне. Как, блядь, находясь под одной крышей, он мог не замечать той хуйни, что творилась, пока он спал? Почему Мэнди ничего не сказала раньше? Он бы забрал её, увёз подальше от этого дерьма. Они не всегда ладили, но, чёрт возьми, он бы вытащил её отсюда. Микки делает несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Он должен сосредоточиться. Надо подавить в себе эту почти Бешеную сторону, упаковать остальное барахло и убираться. К чёрту эту жизнь, этот дом, отца, — всё это.

══════ஜ▲ஜ══════

И только благодаря череде счастливых случайностей им удаётся убраться из Чикаго. Игги и Колина нет дома, так что Микки и Мэнди уходят незамеченными и доезжают на метро до ближайшей автобусной станции. Микки швыряет в окошко немного наличных и просит два билета на следующий ближайший автобус, куда бы он ни ехал. Кассирша странно смотрит на него, но не задаёт ни одного вопроса. Свободные места есть только на один междугородний автобус, и едет он в направлении, противоположном от того места, где сейчас находится Терри. Так они и оказываются сидящими в (к счастью) почти пустом автобусе, на пути в Огайо. Микки ни черта не знает об Огайо, как и Мэнди. Ехать предстоит десять часов с одной остановкой в пути для пересадки на другой автобус. Оба автобуса воняют старым бельём и потными ногами, но в салоне тихо, что позволяет им спать почти всю дорогу. Мэнди засыпает раньше Микки, её голова склоняется набок и покоится на его плече. В любой другой день Микки отпихнул бы её, но на этот раз он не возражает. Она измучена от облегчения, он чувствует, что она уже начинает расслабляться, слышит, как её сердцебиение замедляется до не столь тревожного ритма. Пусть она спит, пуская слюни на его плечо, Микки уже всё равно, это неважно. Он просто хочет, чтобы они оба были в безопасности. Они не особо разговаривают... Разве что спрашивают друг друга, всё ли в порядке, или не голоден ли другой, в общем, всякую бессмысленную фигню. Мэнди теряется в своём собственном мире, как и Микки. Они оба повзрослели слишком быстро, но теперь настало время справляться самим. Сделать шаг вперёд и быть взрослыми — спасать себя, убравшись с линии огня раз и навсегда. Но Микки испытывает мучительное чувство сожаления... оставляя Игги и Колина. Он понимает, что с ними всё будет в порядке, они в относительной безопасности с отцом — по большей части. Микки старается не думать о своих братьях и о том, что он повернулся к ним спиной. Это низкий поступок. Может быть, однажды они всё поймут. Может быть. Примерно через три часа после пересадки на второй автобус, когда они оба просыпаются, Мэнди наконец решает действительно поговорить. — Можно тебя кое о чём спросить? — Хм? — отзывается Микки, наблюдая в окно за проносящимися мимо деревьями. — Ты попрощался с Йеном? Микки переводит взгляд на сестру, не зная, что ответить. Теперь всё начистоту, она знает, прятаться некуда... какой в этом смысл? Теперь у них никого нет, кроме друг друга. — Ага. — Ты его любишь? Микки фыркает невесёлым смехом, пожимая плечами. — Теперь это уже не имеет значения, разве нет? — Я была влюблена в него, — еле слышно шепчет Мэнди. — Я знала, что он никогда бы не ответил мне взаимностью, но... Микки принял одно решение — ни за что не думать о Йене во время поездки в автобусе. Он боялся, что если откроет рот, то начнёт нести всякий бред, о котором со стопроцентной вероятностью пожалеет. Поэтому он просто сидит, уставившись на спинку сиденья впереди и стараясь дышать ровно. — В нём что-то есть, — добавляет Мэнди. — Рядом с ним чувствуешь себя… — В безопасности, — выдаёт Микки, сам того не желая. Мэнди вздыхает. — В безопасности, да. — Я не... особо хочу говорить о нём, — осторожно говорит Микки. — Хорошо, — соглашается Мэнди, снова положив голову ему на плечо.

══════ஜ▲ஜ══════

Полгода назад

Телефонный звонок, прозвучавший в два часа ночи, был отчаянным и коротким. Микки перекатился на другой бок, прихватив телефон с собой под одеяло, и слепо прижал его к уху. Он даже не успел произнести слова убедительной угрозы, как в трубке раздался голос Йена: — Мне нужно с тобой увидеться. — Ты что, совсем из ума выжил? — Микки зевнул, зарываясь поглубже в одеяло. — Я, бля, сплю. — Пожалуйста, — попросил Йен, тяжело дыша. — Да ладно тебе, чувак. Последовала пауза, вздох, звук захлопнувшейся калитки забора из металлической сетки. — Пожалуйста, Мик... Прости, что разбудил тебя, я просто... Пожалуйста. Мне нужно увидеть тебя. Микки вздохнул и потёр глаза. Он сбросил с себя одеяло и сел на кровати: — Что там у тебя стряслось? — Ты можешь просто встретиться со мной? — настаивал Йен. — Моя мама... Сил нет терпеть это дерьмо. Пожалуйста? Микки кивнул, медленно поднимаясь с постели. — Через двадцать минут. Потянувшись, он снова посмотрел на свою кровать и со вздохом покачал головой. Вот тебе и отоспался. Он оделся, не утруждая себя попытками пригладить волосы, потому знал, что всё равно потерпит неудачу. Игги ещё не спал, сидя в гостиной и смотря какие-то дерьмовые рекламные ролики по телику. Может, он до самого утра не ляжет. — Куда собрался? — спросил он Микки. — Пройдусь, не могу заснуть. — Захвати мне пива и пачку Swishers? Микки поморщился. — Игги, щас два часа ночи, мать твою. Везде, бля, закрыто… — Аптека Уолгринс, сука, — процедил Игги сквозь зубы. — Круглосуточная. — Господи боже, — Микки закатил глаза. — Деньги вернёшь. Микки натянул куртку и вышел, хлопнув дверью, потому что его отца не было в городе, и ему не нужно было волноваться, что этот ублюдок выскочит из своей комнаты и устроит ему допрос с пристрастием. Чтобы добраться до их с Йеном обычного места встречи ушло чуть больше двадцати минут. В основном потому, что он шёл медленнее, чем обычно, всё ещё чувствуя усталость. Он всегда был заторможен, если его резко разбудить. Ведьмак затягивался косяком, когда Микки добрался до места, и выглядел выжатым как лимон. Он сидел на грязном полу, прислонившись спиной к стене и согнув колени, и казался гораздо меньше, чем был на самом деле. — Эй, — Микки скользнул вниз по стене, чтобы сесть рядом. Йен передал ему косяк, который Микки принял. — Прости за это, — пробормотал Йен. — Да ладно, я всё равно толком не спал, — солгал Микки, пожав плечами. Между ними воцарилась тишина, в которой они передавали друг другу косяк, пока не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться. Микки не мог словить нормальный кайф с тех пор, как начал перевоплощаться, но его немного развезло, и он даже не беспокоился, что Йен тяжело опирался на его плечо. — Моя мама заявилась вечером, — наконец сказал Йен. — Я не видел её, с тех пор как мне было... Я даже не помню. Прошло хрен знает сколько времени. Микки выдохнул невесёлый смешок. — Просто съебала? Чёрт. — Ага, — только и сказал Йен. Микки знал, что в этот момент ему следовало сказать что-то утешительное, но он понятия не имел, что принято говорить в таких случаях. Жаль, что твоя мама бросила тебя, а потом внезапно объявилась, знаю, это нехило напрягает? И как это поможет? Никак. Так что вместо этого он позволил тишине продлиться дольше. Что-то шевельнулось в его груди, побуждение, которое он не мог толком распознать. — Она ведёт себя как сука по отношению к тебе? — спросил Микки. Йен вздохнул: — Хотел бы я, чтобы это было так. Микки нахмурил брови, держа рот на замке. По его мнению, она была вполне себе сукой, раз бросила своих детей, оставив их на произвол судьбы. До Микки доходили слухи, что мать Галлагеров свалила, но ему никогда не было любопытно, что случилось на самом деле. Люди иногда уезжали. — Вернулась как ни в чём не бывало и пытается быть супермамой. Но она всегда всё портит, а потом снова исчезает, — наконец добавил Йен тихим, но слегка раздражённым голосом. — Всегда на чём-то сидит... путается в каких-то Тёмных делишках, о которых... я даже знать не хочу. У неё от этого крыша едет. — Моя мама уезжала пару раз перед смертью, — сказал Микки, его глаза сразу же закрылись, потому что он не собирался произносить это дерьмо вслух. Это было одной из самых плохих вещей в Йене: он создал безопасное маленькое пространство между ними, Микки становилось легче в этом комфорте, это его расслабляло. Йен молчал, но Микки чувствовал на себе взгляд его зелёных глаз. Он резко выдохнул, проводя рукой по лицу. — Она сказала, что… Эм... Ну, знаешь, ищет место, чтобы сбежать от моего отца. Сказала, вернётся за нами. Хотя я не уверен… это было похоже на ложь. — А как она умерла? — спросил Йен. Микки посмотрел на Ведьмака, посасывая нижнюю губу между зубами, пока пытался выдавить из себя слова. — Она... больше не могла этого выносить. Она не родилась такой, её обратили. Так что... Ты знаешь, как это бывает. — О, — сказал Йен, с пониманием в голосе. Большинство обращённых — людей, которые не были рождены с проклятием в венах, — не могли справиться со этой новой жизнью, с болью. Имея дело с необходимостью перевоплощения, они, в конечном итоге, кончали жизнь самоубийством — серебряная пуля в голову. Мать Микки, Вира, стала просто ещё одной единицей в общей статистике. Он никогда не забудет, как однажды вернулся домой вместе со своими братьями и Мэнди и словно попал в грёбаный кровавый кошмар, натуральный фильм ужасов, а ему тогда было всего девять лет. Колин никогда не отличался сообразительностью, но в тот день он позаботился обо всём: позвонил их отцу, заставил Микки и Игги разойтись по своим комнатам, захватив с собой Мэнди, чтобы они не видели всего этого. Колину едва исполнилось четырнадцать, но Микки как сейчас помнит, каким дохрена спокойным и уравновешенным был брат. Благослови его господь. Это был единственный раз, когда Микки видел подобие печали у своего отца. Терри всегда был куском дерьма и никого не любил, но Микки знал, что Вира была ему небезразлична настолько, насколько он вообще был способен заботиться о ком-то. Хотя он и избивал её. Он часто поднимал на неё руку, а потом извинялся, покупая ей подарки, и это повторялось снова и снова, не позволяя ей выбраться из замкнутого круга. У них были сложные отношения, и Микки знал, что они нездоровые; он не оправдывал поведение отца. Но когда это случилось, и Терри вернулся домой, он бросил один взгляд на свою жену, и его плечи опустились, а потом он упал на колени. Это был первый и последний раз, когда Микки видел своего отца таким. — Извини, — сказал Йен. Микки пожал плечами. — Это было очень давно, чувак. — Всё равно. — Ага, — вздохнул Микки, пытаясь понять, как так случилось, что он, казалось, только что уютно спал в своей кровати — и вот уже сидит в разрушенном здании с Йеном Галлагером, говорящим о своей матери. — Спасибо.

══════ஜ▲ஜ══════

Неделя пролетает незаметно. Десятки пропущенных звонков, угрожающие голосовые сообщения, разъярённые смс. Все от их отца, которого не столько волнует их побег, сколько то, что они украли его деньги. Но с Терри всё всегда сводится к деньгам, так что это не такой уж большой сюрприз. Он пугает смертью, угрожает разорвать Микки на части. (Опять же, десять тысяч долбаных долларов, конечно же, он взбесился, а кто бы нет?) Микки и Мэнди кочуют из одного дерьмового городишки в другой, в конце концов выкинув свои сотовые и купив пару одноразовых мобильных. Голосовые сообщения и смс ожидаемо прекращаются. Мэнди посещает клинику. Она много плачет — по мнению Микки не потому, что хотела ребёнка, а потому, что ей стыдно, потому что она никогда не просила, чтобы всё это случилось с ней. Она плачет из-за несправедливости. Это неправильно, и это не её выбор, не по своей воле она оказалась в этой ужасной ситуации, вынужденная иметь дело с последствиями. Микки не знает, как её утешить, как хотя бы попытаться сделать так, чтобы она почувствовала себя лучше. Они много курят в тишине или смотрят дерьмовые реалити-шоу. Кажется, это отчасти помогает Мэнди, но в глубине души Микки понимает, что в долгосрочной перспективе этого будет недостаточно. Он не знает, как ей помочь, и чувствует себя бесполезным. Микки так и не звонит Йену. Он обещал, что сделает это, но просто не может себя заставить. Он постоянно думает о нём. Даже чувствует себя готовым зайти так далеко, чтобы сказать, что скучает по нему. И не по сексу вовсе — а секс с ним, между прочим, ох как стоил того, чтобы по нему скучать, — а просто по той безопасности, которую даже Мэнди чувствовала рядом с рыжим. С Йеном Микки всегда чувствовал себя в безопасности; в безопасности просто... быть. — Если мы остаёмся здесь, то надо искать работу, пока не закончились деньги, — Мэнди входит в их номер в паршивом мотеле, принеся закуски из дерьмового торгового автомата в холле. Она бросает ему пакетик чипсов и банку газировки. — Ну, знаешь, чтобы у нас было что-то на чёрный день. Микки кивает. — Ага. — Значит, мы остаёмся? Он пожимает плечами, открывая банку. Одна его часть хочет остаться, другая — продолжать двигаться на восток, желая уехать как можно дальше от отца. Мэнди пристально смотрит на него, разочарованно вскинув руки. — Это был твой план, Микки... Какого хуя мы делаем? Он кривит губы, глядя на сестру. — Как раз пытаюсь понять. — Правда? — Мэнди опускает плечи. — Потому что я бы так не сказала. Похоже, ты в тупике. Так что, если мне нужно взять на себя ответственность и решить, что мы будем делать… — Я сказал, что пытаюсь понять! — рявкает Микки. — Ты чё, блядь, не слышала? — Мне нужно как-то себя занять! — Мэнди топает ногой, сжав кулаки по бокам. Да, она выглядит как чёртов ребёнок, но это первая искра огня, которую Микки видит в глазах сестры за долгое время. — Я не могу сидеть здесь весь день и накручивать себя! Так что либо мы остаёмся, либо движемся дальше. Прими грёбаное решение, иначе это сделаю я! — Да? Ну давай, скажи, что же нам делать? — рычит Микки. — Ящик для предложений, блядь, открыт. Что-то я не слышал, чтобы ты фонтанировала ёбаными идеями! Суровая правда заключается в том, что они оба пытались понять, что же дальше. Одно дело — быть предоставленным самим себе в Саутсайде. Ограниченные ресурсы, да, но там у них есть связи, если надо. А в реальном мире? У них нет ничего. И никого. — Тогда я думаю, что мы должны остаться, — говорит Мэнди. — Это дешёвая дыра в дерьмовом городишке. Место уединённое, много земли вокруг, легко сорваться и свалить, если нам будет нужно... Не самый плохой для нас вариант. Осядем тут на какое-то время, а затем двинемся дальше, потому что, думаю, нам не стоит оставаться на одном месте слишком долго. Микки кивает, уступая идее сестры, потому что в нём уже не осталось энергии даже для того, чтобы продолжать спорить. Другая суровая правда заключается в том, что они не только пытаются выяснить, как быть дальше, но Микки находится ещё и в постоянном ожидании, что появится их отец. На самом деле не имеет значения, где они остановятся, итог всегда будет одним и тем же. Так что Мэнди права, лучше им не задерживаться на одном месте слишком долго. — Значит, остаёмся. Мэнди делает глубокий вдох, грубо вытирая глаза. — Хорошо... ладно, окей. Завтра начнём искать работу. И квартиру. Я просто с ума сойду в этой комнате. Затем проходит ещё одна неделя. На семь дней меньше до полнолуния, до того как Микки должен будет выяснить, что именно ему делать во время него. По очередной чистой случайности Мэнди находит работу сразу же, устроившись официанткой в закусочную. Платят копейки, но чаевые персонал оставляет себе, и это плюс. У Микки же на поиски работы уходит почти две недели. Кажется, в маленьких городках в Огайо не очень-то благосклонно относятся к татуировкам, выбитым на костяшках пальцев. Его готовы принять только в круглосуточный магазин (по типу «7-Eleven») в ночную смену. Платят, опять же, негусто, но зато и посетителей почти нет, — ещё один плюс. Микки так и не звонит Йену. Набирает номер бесчисленное количество раз, почти нажимает на вызов, но не делает этого. Он не знает, почему — может, потому что понимает, что никогда больше не увидит Ведьмака. Он пытается спасти себя. Возможно, потому что он трус. Сбежавший из дома, избегающий своего... кем бы ни приходился ему Йен. Но это уже не имеет значения. В первую же ночь работы на заправке Мэнди заходит к нему с листовкой. — Нашла это место пару дней назад. Наконец-то поговорила сегодня с хозяйкой. Она реально просит недорого и квартира всего в квартале отсюда. Микки вздыхает, опершись локтями о стойку. — А ты, блядь, до завтра не могла подождать с этим? — Имеешь в виду, когда ты будешь спать, а я работать? — Ладно, — Микки пожимает плечами, — сколько она хочет? — Четыреста пятьдесят в месяц, — гордо ухмыляется Мэнди. — Это квартира над маленькой кофейней. Снаружи всё выглядит достаточно прилично... Я хочу сказать, мы жили и в худших условиях, так что… Микки пожимает плечами, он не в состоянии заставить себя воодушевиться по этому поводу так же сильно, как Мэнди. — Хорошо. Сестра хмурится, глядя на него. — Да что с тобой такое? Вариант подходящий, и нам не придётся больше торчать в этом мотеле. — Я же, бля, сказал «хорошо», — Микки щурится, глядя на неё в ответ. — Проехали, — Мэнди закатывает глаза, выуживая из кармана несколько купюр, — дай мне сигареты. И вот, на следующий день они перебираются в небольшую двухкомнатную квартиру над кофейней. Домовладелицей оказывается приятная пожилая леди, которая не задаёт слишком много вопросов; кроме того, в крошечном городке точно нет длинной очереди из желающих переехать претендентов, поэтому, как только они решают, что место им подходит, им разрешают заезжать и внести арендную плату. Наличными. Всё складывается идеально. Квартира совершенно пуста. Никакой мебели. Скудные пожитки Микки и Мэнди явно не включают в себя мебель, поэтому им приходится залезть в деньги, которые они украли у отца, чтобы купить самое основное — матрасы и одеяла для сна, столик и два складных стула, чтобы было где есть. Да, они жили и в худших условиях, но у них всегда была... мебель. Пришлось адаптироваться. Они Милковичи, и могут приспособиться.

══════ஜ▲ஜ══════

— Ты скучаешь по нему? — По кому? — Я про Йена. Скучаешь по нему? — Думал, я ясно дал понять, что не хочу, мать твою, говорить о нём. — Ты никогда не хочешь. — Ты должна была понять намёк и прекратить, блядь, меня доставать. — Знаешь что? Ты превратился в стопроцентного мудака. — Совершенно уверен, что был мудаком всегда. — Да, но потом изменился в лучшую сторону. А теперь ты снова мудак, и это отстой. — Ничто не вечно, Мэндс.

══════ஜ▲ஜ══════