jealous

Юта кусает губу изнутри, ногтями впивается ладонь до красных лунок, периодически направляя взгляд по диагонали, где Сычен сидит вплотную между Донхёком и Тэилем, и ему, Юте, это совсем, блять, не нравится. Ревность – абсолютно злое чувство, не имеющее ничего здорового в своём подтексте, как и его отношения с Сыченом – по всем параметрам. «Слушай, мы вообще-то друзья, пусть и очень близкие, но давай-ка ты не будешь обжиматься ни с кем кроме, меня?», - звучит так же по-идиотски, как Юта себя сейчас чувствует. Сычен как будто нарочно в его сторону не смотрит, зато его рука перемещается с колена Донхёка на бедро и обратно, и так раз пять, Юта даже посчитал. После пятого Сычен оборачивается, видимо почувствовав, как кожа щеки начинает гореть от слишком пристального взгляда, а потом он весь начинает гореть от того, как Юта на него смотрит. В своём ревностном режиме он похож на тигра, который глотку порвёт любому, кто притронется к его добыче, на которую он нацелился ещё до того, как другие успели её даже заметить. Сычен чувствует это очень отчетливо, когда между заливистым смехом и широкими улыбками другим, на Донхёка и на него в том числе, он кидает такой взгляд, что пальцы на ногах поджимаются и мурашки по спине бегут. Каждая клеточка тела отрицала, что его это, вообще-то, очень заводит. Такой Юта прячется за пределами охватов камер, вне съёмок шоу, в общежитии, в те моменты, когда рядом с Сыченом оказывается кто-то другой неприлично близко. Одному Богу известно, что у Юты в голове происходит, когда одним взглядом он съедает Донхёка заживо, сгибая между пальцами металлическую открывашку от банки. Сычен решает, что хочет кое-что проверить, когда просовывает пальцы под торчащие в дырявых джинсах Донхёка нитки, и начинает их теребить, поглаживая кожу. Только Донхёк поглощён своими тремя проигрышами подряд, чтобы обращать на это внимание, иногда лишь дёргается хихикает, что ему щекотно, но руку не убирает. Зато обращает внимание Юта – ещё как. Этого Сычен и добивается, на задворках удерживая мысль, что он ходит по краю скалы, а внизу бурлящая лава. Только вот он знает, что отметка до крайнего уровня опасности ещё не поднялась, потому что стоит ему улыбнуться и протянуть сладкое «Юта-хён», тот растает и забудет об этом. А Сычен этого не хочет, потому что он едва переступил порог неизведанного, и интрига тянет (как тянет внизу живота от одного взгляда на Юту, который облизывает и закусывает губы, стоит Сычену чуть ближе подсесть к Тэилю) зайти дальше. Вот он хнычет «Тэиль-хёоон» протяжное, отдаёт ему в руки пустую банку пива, чтобы тот специально поднялся со своего места и достал новую из ящика, хотя по факту Юта сидит на расстоянии вытянутой руки и мог бы передать через стол, если бы он попросил. Но он попросил Тэиля. Сычён посылает Тэилю воздушный поцелуй и искоса поглядывает на Юту, делая вид, что интересуется копошением старших на кухне позади него. Ближе к двум часам часть отправляются по комнатами, потому что у них завтра своё расписание, а остальные остаются в игре и в пятой банке пива, и, к великому сожалению Сычена, он лишается тёплого Донхёка рядом с собой, и остаётся только пустующее на диване место. Гадкая мысль позвать Тэёна закрадывается в голову немного позже, чем Юта оказывается возле него. Становится не на шутку страшновато и, блять, жарко, когда вместо мягкого теплокровного Донхёка к нему подсаживается Юта. Юта, при одном взгляде на которого солнце всходит, и от улыбки которого расцветает вишня. Юта, который сейчас слишком шумно глотает холодное пиво и держится на расстоянии десяти сантиметров от Сычена. Тэён упорно доказывает, что Джехён сжульничал, и в этот момент Юта наклоняется к уху Сычена, от чего у второго внизу сводит уже даже без малейшего представления о том, что ему скажут. - Не пошёл спать с Донхёком? – шепчет, не выдавая ни одной неправильной эмоции, чтобы другие не подумали, что что-то между ними происходит. - Хочу ещё поиграть. И немного выпить. - Вы с ним так сплелись, что я подумал, что сегодня вы ночуете в одной кровати, - усмехается Юта, и ухмылка его, обычно хитрая, становится такой острой, что можно порезаться. Он спокойно перебирает карты, высматривая нужные, когда подойдет его ход. - Юта… Юта-хён, о чём ты говоришь? – Сычен так профессионально делает вид, что напрягся от его тона, хотя напрягся он, блять, только в одном месте – в области члена от интонаций и шёпота Юты. - Разве я не прав? Алкоголь в Сычене подначивает сдерзить, сказать что-нибудь, что спровоцирует Юту, чтобы до него дошло. Ужасно хочется посмотреть на реакцию, сдерживаться уже не хочется совсем, потому что на часах четвёртый час ночи, барьеры разрушены и… в конце концов, что он ему сделает? Обидится? Забудет так же быстро, да и права не имеет. - А может быть я хочу остаться сегодня в твоей кровати? - Пожалуй, сегодня я сплю один. Сычен как раз подбирает момент, когда Юта разгадывает ловушки Тэёна, чтобы сделать правильный ход и не проиграть и, наклоняясь чуть ближе в его сторону, произносит над самым ухом. - Тогда пойду к Тэиль-хёну. Пальцы Юты, задержавшиеся уже на нужной карте, быстро переметнувшись на совершенно другую, нарочно выкидывают неверную. Юта проигрывает и выходит из игры, сбрасывая на стол карты. Актёр, как Сычен уже выяснил, из Юты хреновый, потому что изображать разочарование, ровно как и безразличие, выходит у него отстойно. Тэён торжествующе заявляет, остались сильнейшие, и все с большим азартом продолжают последний раунд. - Окей, ребят, мы спать. Будете шуметь – прибью, - шутливо бросает Юта, перед тем как уйти. - Да ладно, я тогда к Тэёну пойду, раз вы с Сыченом в одной комнате сегодня, - кивает Тэиль, даже не поворачивая головы в его сторону. От последней фразы у Сычена внутри всё сворачивается в гадкий комок. Он облизывает пересохшие губы, когда Юта закрывает за ними дверь и оборачивается на него, полностью избавляясь от притворного дружелюбия на лице минуту назад. Он нагнетает его, медленными, но верными шагами и взглядом подталкивает в глубь комнаты, и Сычен неловко прижимается задней частью колена к краю кровати, но не садится. - Нарочно это делал? – вопрос, которого Сычен ждал весь вечер. - Да. Он не видит смысла врать, что не понимает о чём он, потому что Юта перед ним в той самой нужной кондиции, которой он добивался: видимо, «пойду к Тэиль-хёну» было последней каплей. - Зачем? – уже без задней мысли спрашивает он. - Мне было интересно, какой ты, когда ревнуешь вот так. Ведь ты ничего не можешь сделать с этим, так? Не можешь сказать, что меня не может никто трог… - Твою мать, Сычен, - он клянётся, Юта почти рычит, и член чуть ли не только от одного этого голоса дёргается, и очень хочется дать Юте понять это. – Лучше тебе не знать. - Мы взрослые люди, и мы говорим вслух, о том, что чувствуем, да? - К чему ты клонишь? - Хён, неужели не очевидно, что меня пиздец как возбуждает, когда ты смотришь на других так, как будто готов свернуть шею, если меня кто-то трогает? Пока у него имеется оправдание, что он выпил чуть больше нормы, он может позволить себе взять Юту за запястье, прижать ладонью к своему паху, и наблюдать – внимательно, но осторожно, - как выражение лица человека напротив меняется в долю секунды. С раздражённого до удивлённого, до подозревающего и, наконец, до понимающего, к чему Сычен клонит. В этот момент ему подумалось, что Юте может быть противно или неприятно, ведь он даже не спросил его, а просто взял и положил чужую ладонь к себе на стояк, на мгновение разочаровался в себе и хотел уже было извиниться. Кто вообще так делает? Только стоит ему почувствовать, как чужие пальцы уверенно сжимают член, голова становится пустой в одно мгновение. - Интересный факт. Тебя возбуждает, когда люди ревнуют тебя? Или только я? - Только ты. И контекст – «только ты возбуждаешь, или только когда ты ревнуешь» – не важен, потому что подходят оба варианта. Юта в дьявольски опасной близости с его ухом. Он знает, что Юте нравятся его уши, но он никогда не дышал на них так горячо, никогда не кусал за мочку и не проводил языком по чувствительной тонкой коже сзади. Рука Юты всё еще внизу, водит по члену через ткань домашних штанов, и Сычен почти скулит. - Не думаю, что за такое поведение ты заслужил что-то хорошее сегодня. Сычен издает разочарованное хныканье, когда рука Юты резко отпускает его, и он отклоняется, и в этот момент хочется взвыть, потому что всё не может кончиться вот так. Он тянет Юту за футболку, заставляя их обоих упасть поперек кровати, подтягивает коленки и обхватывает ногами за талию. - Хён, я больше не буду. Честно. Делай, что хочешь, только… - Только? - Только не останавливайся, пожалуйста, - он шепчет умоляюще куда-то в шею, сгорая внутри от стыда за свои слова, но сильнее скрещивает лодыжки на талии Юты, не давая подняться или уйти. - Придётся заставить умолять тебя больше, чтобы искупить вину. Чёрт. Чёрт. Чёрт. От этих слов у Сычена внутри кто-то кидает спичку в лужу бензина и всё – конец. Он готов умолять Юту и просить о чём угодно, когда он такой. Когда он становится ближе, настолько, что теперь его твёрдый член может касаться сыченового, а ещё даже не целовались – только перебросились парой фраз и взглядов, но оба настолько распалились, что это почти безумие. Он нарочно двигает бедрами, а Сычен подается вперёд, не в такт, а просто, как-то неловко и несдержанно, и чуть постанывает. - Ну, ну, тише, - хмыкает Юта, тут же приподнимаясь, и ухмыляется дразняще, а Сычен готов прощаться с остатками совести и самообладания в эту же секунду. – Сначала поцелуй меня. Его дважды просить не надо, потому что на губы Юты он смотрит последние несколько минут, но поцелуй показался ему вещью куда более интимной, чем петтинг. Юта целуется жадно, кусает за губы, вылизывает своим длинным языком, и Сычену от этого ещё хуже, он руками под футболку лезет, оглаживает пальцами по ребрам, чувствуя, как живот втягивается, и тело подрагивает от холодных кончиков пальцев, и довольно улыбается. Они беспорядочно снимают друг с друга одежду, путаясь в руках и поцелуях, потому что отрываться друг от друга не хочется ни на минуту, и никому в голову даже не пришла мысль, что то, что они делают – странно. Юте наоборот, как будто острыми ножами колет под солнечное сплетение, когда он думает, что Сычен бы мог сегодня спать в кровати с Тэилем, или что он периодически спит в кровати других, потому что никто ему не откажет. «Это же Сычен». И вот уже с какой-то несвойственной ему грубостью он сжимает его худые бедра, пока второй рукой мокро водит по члену, тоже не слишком-то нежничая. Только Сычен так стонет и гнётся под ним, что углы вроде бы смягчаются: Юта никогда в жизни не думал, что его имя может звучать не по-обычному мило из уст Сычена, а настолько горячо и пошло, что, кажется, он даже если захочет, никогда не сможет забыть это, и в мыслях всю следующую неделю будет крутить на повторе вместо заедающего трека. - Марк по пятьдесят раз на дню говорит, какие у меня хорошенькие уши и трогает постоянно, - Сычен хоть и захлебывается воздухом, но говорить ещё в состоянии. – И Донхёк… Ты же знаешь, он лезет целоваться всё время. Юта сжимает зубы, зная даже, что его нарочно провоцируют, но поделать с собой ничего не может, потому что попадается на эту наживку буквально весь чёртов вечер. - И тебе бы понравилось, если бы Донхёк делал вот так? – Сычен у него на коленях, он оттягивает его за волосы, заставляя откидывать голову, и наказывает больными укусами и синяками, от которых он еще неделю будет отделываться и краснеть перед всеми. - Кто… знает, - шипит Сычен в ухо, цепляясь ногтями за плечи. Марк хоть и трогает его уши, коленки, и что там ещё, только Юта, который ему до башни нравится, сейчас дрочит ему и тянет за волосы так, что перед глазами темнота и цветные звезды. Сычену, вообще-то, никто никогда не дрочил, (кроме него самого) и в этой неистовой смеси из опьянения, рук и губ Юты, и всё остальное в целом, всё происходит как-то слишком быстро, а ему совсем так не хочется. И чтобы другой кто-то его трогал вот так, тоже не хочется, и никогда не хотелось. Счёт в часах теряется, когда они заходят по второму кругу, просто потому что лежать испачканными и целоваться, касаясь друг друга, оказывается тоже слишком заводит. Между делом они всё еще продолжали прислушиваться к звукам из гостиной, и только, когда все стихло, они поняли, что, наверное, уже почти утро, но окна слишком плотно зашторены, чтобы пропускать свет. Сычен вымотанный и уставший, но прижимается к Юте всем телом, утыкается в шею, как слепой котёнок, и бормочет в полусне «в следующий раз я тебе отсосу» - не спрашивает, а ставит перед фактом, а потом вырубается за несколько секунд. Юта удивлённо приподнимает брови и хмыкает, но не смеет возражать - он не умеет отказывать Сычену от слова совсем.