Послания

      Анакил все еще крепко сжимал в руке факел, когда наконец остановился на другой стороне Андуина, чтобы перевести дух. Глубоко вздохнув, он перегнулся через парапет и вгляделся в темные воды под Великим Мостом.       Широкая арка моста держалась на шести опорах. Более пяти веков назад это великолепное строение было разрушено армиями с Востока, и с тех пор так и не было восстановлено в своем первозданном виде. Опоры устояли, как и западная часть моста, и воины Гондора просто достроили разрушенное, используя обломки некогда великих, ныне же обратившихся в руины строений Осгилиата. Великий Мост бдительно охранялся, ибо имел важное стратегическое значение: лишь он связывал Итилиен с остальной частью Гондора, помимо нескольких небольших фортов и переправы у Каир Андроса. Люди Гондора мечтали отстроить Мост заново — таким, каким он был во дни величия древней столицы, и так отдать дань уважения ныне разрушенному, но не покорившемуся городу; однако во времена войны были иные, более насущные, заботы.       Андуин был широк близ Осгилиата, и потому воды его были здесь не столь быстротечны и не столь глубоки, как в иных местах. Однако посредине, между третьей и четвертой опорами, он был достаточно глубок для того, чтобы по нему мог пройти корабль без опасности сесть на мель. Однако, пусть мост и был высоким, кораблям с высокими мачтами по ним было не пройти, и для них люди Осгилиата когда-то вырыли специальные каналы по обеим сторонам от Великой Реки. Причалы их ныне тоже лежали в руинах, и лишь по одному каналу все еще ходили суда — его вырыли люди Капитана Боромира по его приказу. Канал вел к западной гавани города, что была восстановлена, хоть и оставалась лишь тенью своего былого величия. Туда заходили корабли с припасами. Канал был узким, и немногие знали его точное местоположение, ибо он не был нанесен ни на одну из карт.       Лишь один корабль покачивался теперь на волнах в гавани — небольшое судно с юга, на котором в город доставили вино и ткани. На судне было зажжено несколько ламп — они мерно покачивались в темноте вместе с кораблем. Более источников света в гавани не было.       Среди руин царила тишина, и лишь часовые порой проходили то тут, то там. Ни одно здание в гавани не было восстановлено полностью — некоторые лишь снабили деревянной крышей. Какие-то полуразрушенные постройки служили жильем для старших офицеров армии, иные — хранилищем для припасов. Большинство воинов располагалось в шатрах на восточном берегу, на западном же в основном проходили учения. Там же, на западном берегу, располагались основные шатры целителей.       Анакил продолжал вглядываться в темную реку. Он все еще не мог поверить своей удаче. Он был лжецом, дезертиром, глупцом, — и вместо наказания его отправят учиться на посланника, как только он оправится от ран. Его не выпороли, его не отправили на смерть — лишь его собственный страх стал ему наказанием. Капитаны Гондора были слишком мудры, чтобы полагаться лишь на силу, — они мыслили более тонко, чем Анакил мог ожидать от людей, посвятивших себя войне.       Юноша провел рукой по лицу, дабы отереть с него пот и грязь. Капитан Фарамир и Капитан Боромир проявили к нему необыкновенную доброту, но его все еще ожидала встреча с Лейтенантом Дарином. Анакил еще не оправился от потрясений, вызванных событиями прошедших дней: над ним все еще нависала тень страха, и он очень устал. Он не был готов к встрече с Лейтенантом прямо сейчас. Он решил отправиться к целителям, располагавшимся на западном берегу, так как Лейтенант Дарин и другие юноши, вероятнее всего, оставались на восточном.

***

      Юноша развернулся и припустил прочь, сжимая в руке факел. Казалось, он хорошо знал путь к Великому Мосту даже в темноте. И глядя вслед его невысокой, почти детской фигуре, Капитан Боромир напомнил себе, что юноша, в конце концов, должен был хорошо знать территорию гарнизона, ведь он состоял здесь на военном обучении. Ибо дети уже сражались в этой войне.       Вскоре невысокая фигура растворилась в темноте среди руин — руин того, что было сооружено во дни величия Осгилиата, когда он гордо противостоял тени, наступавшей с Востока.       Уже опустилась ночь, и тишину нарушали лишь короткие приказы Лейтенантов — приказы удвоить караул вокруг города. Ибо за последний месяц активность южан и орков возросла, и впервые за долгое время они стали осмеливаться приближаться к городу. И теперь уже каждому было ясно, что Осгилиат, самый мощный гарнизон Гондора, не был более в безопасности. Двое из пяти разведчиков не возвратились с восточного берега Андуина — а те, что вернулись, докладывали об обнаруженных ими отрядах орков и южан, рассредоточившихся по лесам Итилиена — казалось, они пытались окружить город с востока. Лучшими разведчиками были Следопыты Итилиена, и они приносили в Осгилиат тревожные вести, уходя обратно в Итилиен так же неожиданно, как и появлялись.       Внезапное прибытие Лейтенанта Маблунга и его людей — изможденных, многие их них были ранены, — разрушило иллюзию, что Итилиен все еще был под контролем Гондора. Ибо крупный отряд опытных воинов — быть может, лучших, ибо Следопыты Итилиена славились своей доблестью — вынужден был бежать от многократно превосхоящих его сил врага.       Давать отпор врагу становилось труднее с каждым днем. Боромир давно привык к виду погибших и к запаху смерти, но он не мог привыкнуть к тому, что все эти жертвы давно не приносили преимущества ни Осгилиату, ни Гондору. Люди просто умирали — умирали под натиском превосходящих сил врага. И груз их смертей становился все тяжелее на плечах Боромира. Количество писем с известиями о смерти, что отправлялись из Гарнизона Осгилиата в Гондор, порой заставляло Боромира сомневаться в том, что еще оставалась надежда.       Но все же… Этот мальчик. Этот ребенок, что сбежал из Осгилиата, дабы уйти от наскучивших ему будней в гарнизоне. Этот мальчик пересек леса Итилиена незамеченным, на спине рабочего коня — он убил орка и спас своего товарища, и вернулся — раненый, с раненым посланником в седле и с тремя письмами из Хеннет Аннун. Этот ребенок сделал то, что редко удавалось воинам, ступившим под покров Итилиенских лесов: он остался жив.       И этот мальчик показал, что не все еще было потеряно, что было еще место надежде. А люди отчаянно нуждались в надежде — им нужна была история со счастливым концом, пусть даже это будет история о мальчишке на рабочем коне. Об удачливом мальчишке на рабочем коне, что остался жив. Даже самый слабый, самый маленький воин мог изменить ход событий.       Боромир вздохнул в темноте. Юноша унес единственный факел, что был во дворе постройки, и Капитану было не прочесть оставшиеся два письма.       Теперь во дворе воцарилась полная тишина: Лейтенанты ушли с обходом часовых постов по берегам Андуина. Лишь стражники оставались на своем посту у входа в руины Великого Зала: две неподвижные высокие фигуры в темноте. Они склонили головы, когда Боромир прошел через ворота, ведущие в штаб.       Великий Зал находился в центре огромного строения, и его стены образовывали идеальный круг. Вокруг Зала шел широкий коридор, когда-то ярко освещенный факелами и с располагавшимися вдоль его стен дверями, ведущими в различные помещения и покои. Ныне же в коридоре стоял мрак, а там, где когда-то были двери, остались лишь зияющие проемы в стенах. Однако над коридором и частью окружавших Зал помещениями еще сохранилась крыша, и они использовались для хранения карт и других вещей, что следовало беречь от влажности.       В Великий Зал можно было войти через четыре двери: они выходили на север, юг, восток и запад. Эти двери были изготовлены из кованого железа, и потому сохранились до сих пор. При Боромире восточная дверь оставалась закрытой, хотя была ближайшей от входа в здание. Генерал-Капитан всегда входил в Зал через западную дверь, и по негласному решению ею же пользовались и остальные.       И теперь Боромир проследовал по широкому коридору к западной двери. Он толкнул ее носком сапога, и она бесшумно отворилась.       Даже спустя столетия после разрушения в Зале ощущался дух былого величия. Грандиозный свод рухнул, и с тех самых пор ни один камень не был сдвинут с места. Такова была дань уважения прошлому. Узоры и росписи, что когда-то украшали стены и каменный пол, давно были смыты дождем и преданы забвению, и теперь лишь луна и звезды серебрили каменные стены своим светом, и было в этом бледном свете нечто зловещее. Троны Исильдура и Анариона когда-то стояли в центре Зала; теперь же они были погребены под руинами рухнувшего купола.       Среди каменных глыб по приказу Боромира было установлено два шатра. Один из них служил ему личными покоями — никто никогда не бывал внутри, кроме его младшего брата, когда он изредка посещал Осгилиат. Второй шатер служил местом военного совета Осгилиата — там Боромир каждое утро встречался с Лейтенантами, и часто по вечерам там же обсуждались вопросы, касающиеся гарнизона.       Боромир был человеком действия. Он предпочитал находиться рядом со своими людьми, нежели командовать из-за надежных стен Белого Города. Капитан Белой Башни не любил сыпать словами попусту; его Лейтенанты были воинами, как и он, и они так же не видели смысла долго говорить о том, чего нельзя было изменить. Поэтому на советах в Осгилиате говорили коротко и прямо.       Много советов провел Боромир в Осгилиате с тех пор, как в последний раз говорил со своим отцом, Наместником Гондора. Слишком давно не был он в Белом Городе. Но он знал, что вскоре Лорд Наместник пошлет за ним, ибо приближался большой Совет, на котором должны были обсуждаться военные вопросы.       Он вошел в свой личный шатер и зажег яркую лампу. В шатре было просторно. В центре его располагался деревянный стол и два стула. На столе был кувшин с водой и деревянная чашка, а также множество карт, писем и отчетов. В дальнем углу шатра была походная постель и кресло, на котором лежала смена одежды, и подле него — оружие. Более ничего в шатре не было.       Боромир не хранил личных вещей в Осгилиате. Он уже перестал считать годы, проведенные в этом шатре, но всегда следил за тем, чтобы шатер оставался лишь местом, где он жил во времена войны. Домом его был Минас Тирит, и однажды он вернется туда, дабы стать Наместником Гондора.       Он улыбнулся, освобождая место для лампы и писем на столе. Будь у Фарамира такой же большой шатер, он занял бы его книгами, картами и другими вещами за считанные часы. Прошло уже более трех лет с тех пор, как он видел своего младшего брата в последний раз, но он сомневался, что Фарамир изменился в этом отношении.       Боромир положил уже открытое письмо на стол, затем извлек кинжал и внимательно изучил печати на закрытых конвертах. Один содержал личное письмо — об этом говорила перевернутая вверх ногами печать. Боромир отложил его и вскрыл второй.       В нем было краткое письмо — несколько строк знакомым мелким почерком. Его брат всегда сам писал подобные сообщения — сообщения, которые самому Боромиру писать не приходилось, ибо в Гарнизоне Осгилиата эту обязанность исполняли другие — те, что писали отчеты о повседневных делах. А сообщение о смерти воина было повседневным делом. Боромир подписывал каждое, и всегда прочитывал имя погибшего, но нередко он ловил себя на том, что прочтенное имя оставалось для него лишь словом на бумаге, ибо Гарнизон Осгилиата был крупным подразделением. Иначе обстояло дело со сравнительно небольшим Отрядом Итилиенских Следопытов, чьих воинов связывали тесные узы дружбы и братства. Так, каждый раз, сообщая о гибели одного из Следопытов, Фарамир писал о смерти собрата по оружию, которого хорошо знал лично и с которым долго делил радости и невзгоды. И Боромир знал, что это было нелегко. Он знал, что его брат скорбел о каждом павшем воине. Как бы ему хотелось хоть немного облегчить боль своему брату! Но он должен был признать, что отныне это было не в его силах. Он всегда защищал своего младшего брата, когда они росли в стенах Белого Города, но теперь он не мог уберечь его от жестоких реалий войны и от тяжкого груза ответственности командующего армией.       Много лет назад — перед тем, как Фарамир покинул Белый Город, дабы возглавить Отряд Итилиенских Следопытов — братья пообещали часто писать друг другу, и поначалу они были верны своему слову, посылая вести с каждым посланником, чей путь пролегал между Осгилиатом и Итилиеном. Переписка между братьями никогда не прекращалась, но с годами стала нерегулярной, как и их редкие — слишком редкие — встречи. Обязанности Боромира как Генерал-Капитана и наследника правящего Наместника предопределяли его нахождение либо в Осгилиате, либо в Белом Городе, в то время как Фарамир не мог оставить Итилиен, ибо мощь врага с востока, что с таким трудом все еще сдерживали Следопыты, лишь возрастала.       Личное письмо Фарамира было длинным — несколько страниц убористым почерком. В нем Фарамир поведал брату истории — веселые и печальные — из жизни Итилиенских Следопытов, что произошли за последние несколько месяцев. Фарамир всегда был хорошим рассказчиком, и Боромир поймал себя на том, что, читая письмо брата, впервые за долгое время смеялся по-настоящему. Была там и история о юном посланнике из Осгилиата — и о том, каким огромным был его конь, и как Фарамир вместе с другими Следопытами пытался помешать ему войти в тоннель — история, которой, конечно, не было в официальном письме, что Боромир прочел ранее.       Сам Боромир никогда не бывал в Хеннет Аннун. Его обязанности не позволяли ему покинуть город, чтобы навестить брата. Но он пообещал себе, что когда война закончится, он обязательно отправится в Хеннет Аннун, дабы взглянуть на владения Гондора из Окна на Запад. Но пока война продолжалась, он должен был сражаться за Гондор — сражаться дольше и яростнее любого предшествовашего ему наследника наместнического престола.       Братья всегда были честны друг с другом и делились своими печалями и тревогами, и потому Боромир знал, что падение Итилиена было неизбежно. Итилиенский отряд составляли, быть может, лучшие воины Гондора, но даже им не под силу было бесконечно противостоять натиску с востока. Много лет малыми силами они удерживали земли, что, казалось, давно должны были быть потеряны, но теперь мощь врага возрастала с каждым днем, а силы Гондора иссякали. И теперь Следопытам сократили припасы, что еще более затрудняло стоящую перед ними задачу, и Боромир знал, что Фарамир и его люди устали. Три года прошло с тех пор, как Фарамир в последний раз возвращался в Белый Город, но и там — и Боромиру это было известно лучше других — его брат не находил покоя.       О, Боромир повел бы своих людей прямиком к Черным Вратам, дабы разбить наконец врага и принести своему народу долгожданный мир. И он знал, что его брат последовал бы за ним, как и другие капитаны Гондора. Но он также знал, что победить в этой битве было ему не под силу. До сих пор он не проиграл ни одного сражения — н побеждал, даже когда надежды на победу, казалось, не было. Его отец доверял ему, его брат любил его, люди Гондора славили его, и все же он был всего лишь человеком — и была битва, выйти победителем из которой было не под силу даже ему.       Он вспомнил восхищение, что видел в глазах этого невысокого юноши. Юноша верил, что Генерал-Капитан сможет справиться со всем, — и он сделает это, чего бы ему это ни стоило. Он не предаст ни веры этого юноши, ни веры всего Гондора в него. Быть может, Гондор слабел под натиском врага, но Гондор не падет. Он не падет, покуда он, Боромир, стоит во главе его армий, и не падет, когда он станет Наместником. Он был в ответе за этого юношу, за свой народ, за своего брата, за своего отца.       Боромир отложил два официальных письма в сторону, а письмо брата положил в карман плаща. Он прочтет его еще раз перед тем, как отойти ко сну. Время близилось к полуночи, и большая часть гарнизона спала. Боромир вздохнул и потер глаза. Он был Генерал-Капитаном Гондора и сыном Наместника, и его люди уважали и любили его, но рядом с ним не было тех, кого он мог бы назвать друзьями. Такова была цена за его положение, и он привык к одиноким вечерам. У него никогда не было близких друзей, кроме младшего брата, а те немногие товарищи, с которыми они вместе проходили обучение, или погибли в битвах, или же служили в отдаленных гарнизонах. Он ужинал один, ибо во время ужина воины обменивались новостями, и ему не хотелось нарушать эти редкие беззаботные моменты своим присутствием.       Подумав, он решил отправиться искупаться в реке перед сном. Днем у моста купалось множество солдат, но сейчас он будет там один — помимо стражей. Он знал, что люди считали его неуязвимым, и не желал показывать свое покрытое шрамами тело, дабы не пошатнуть их веры в него. Он сбросил плащ с плеч и покинул шатер.