Я хочу идти по твоей дороге

Часы в гостиной уже давно прекратили свой неторопливый бой, пустые тарелки согрелись в руках, а Микаса все стояла и смотрела на карандашные штрихи горного пейзажа, который и заметила-то случайно — эскиз в обрамлении простой деревянной рамки почти затерялся рядом с массивным корпусом напольных часов. И тем не менее она, обратив на него внимание, будто оглянулась назад — в детство. А может быть, дело было вовсе не в рисунке, а в ощущении уюта, в котором купался дом фермера Рихарда и его жены Анны. Странное чувство — быть гостем. Микаса и не помнила, когда такое случалось в последний раз. Прием в резиденции госпожи Азумабито, конечно, не в счет. Там была лишь деловая встреча и множество посторонних. Да и застолье в лагере беженцев тоже больше походило на праздник, а не на что-то тихое и семейное. Здесь же, во всеми забытой деревушке у подножия горной цепи, она впервые за много лет будто вернулась в прошлое. Запахи с кухни, приглушенная речь хозяев из-за стены, невыносимое стрекотание из распахнутого на закат окна, запах спелых колосьев… Дом. Семья. Умиротворение… Микаса растворилась в ароматах, звуках, графитных пунктирах и линиях на пожелтевшей от времени бумаге. Так погрузилась в себя, что не услышала, когда рядом с ней остановился Эрен. — Что с тобой? — спросил он. — Все в порядке. — Она словно очнулась от сна. Посмотрела на него, но не смогла удержать внимание и пары секунд — взгляд снова вернулся к пейзажу. — Просто вспомнила о родителях. Теперь Эрен тоже заметил эскиз. — Да… Точно… Ты же жила в похожей лесной хижине до того, как… — Он замолчал, так и не закончив фразы, но в этот раз они без слов поняли друг друга. И, кажется, оба почувствовали неуместность воспоминаний о своей первой встрече, окрашенной в кровь и смерть. Только не здесь. Не сейчас. Не в этот почти семейный вечер в чужом доме, куда Рихард привез их уже под вечер, а затем настоял, чтобы они остались на ужин и до утра. Оба просто не смогли отказаться, ведь вежливей, добрей и обходительней человека, видимо, было не сыскать во всей Марли. Разве что пообщаться с женой добряка Рихарда — Анной… Правда, их внук Вольф с лихвой уравновесил гостеприимство стариков и полностью оправдывал свое имя — диким зверем взглянул на Эрена при знакомстве. Микаса тогда так и не поняла, что его взбесило, а Эрен, к счастью, просто не увидел тех беснующихся от ненависти глаз. Тем временем проходящий мимо Рихард заметил, куда смотрят его гости, и тоже остановился напротив эскиза. — О, это один из моих любимых пейзажей, — сказал он и посмотрел на Микасу, — но если вам нравится, то я с удовольствием вам его подарю. — Нет, что вы. Спасибо, Рихард, — отрицательно мотнула она головой. — Мне некуда его повесить. Даже если бы Микаса собиралась вернуться на Парадиз к привычной жизни, все равно бы не взяла: таким вещицам не место в казарме на стене — все волшебство сразу исчезнет и флер уюта поглотит армейская дисциплина. — Это ведь тоже вы нарисовали? — спросил вдруг Эрен. — Конечно, — подтвердил Рихард и пригладил бородку, как делал это всякий раз, когда был чем-то ужасно горд и доволен. — Где это место? — В горах. В одном перевале отсюда. Примерно дня три пути, — принялся рассказывать он. — Там раньше жили мои дед с бабкой, а мы наведывались по молодости к ним в гости. Теперь-то мне туда и за год не дойти, наверное. С моей-то спиной. Да и незачем уже — пустой дом только тоску навевает. — Рихард замолчал, после чего повернулся к Эрену и задумчиво кивнул ему: — Эрен, кажется, я знаю, о чем вы думаете. Это возможно, пожалуй, пойти над ущельем вдоль Быстрянки до истока, а потом по звериным тропам через водораздел… и затем по Безымянной до долины, но… Нет. Не стоит и пытаться без провожатого. Вы не знаете тро́пы, поэтому оба рискуете свалиться куда-нибудь или покалечиться. Да и реки здесь неспокойные. Горные. Это сейчас, в межень¹, они кажутся покладистыми. В сезон осенних дождей и весеннее половодье мирные белые барашки превращаются в кровожадных монстров, готовых снести все на своем пути. Однако предостережения и сомнения прошли мимо ушей Эрена. — Так, значит, туда не добраться большую часть года? — уточнил он. — Совершенно верно, — вновь кивнул хозяин дома и, бережно забрав из рук Микасы тарелки, пошел с ними на кухню, ведь Анна, наверное, уже и так заждалась. Стоило Рихарду скрыться в дверном проеме, Эрен повернулся к Микасе: — Ну так что? Этот дом похож на мечту о лесной хижине в глуши? — спросил он ее так спокойно, будто они обсуждали что-то совершенно обыденное, а не побег от всего мира и дальнейшую жизнь… Жизнь вдвоем. Только вдвоем. Что с ним происходит? Или что, черт возьми, происходит с ней? — Похож, — Микаса почувствовала, как начинают гореть щеки, и поэтому отвела взгляд в сторону; туда — за окно, — где катящееся вниз солнце сжигало сейчас небосвод в яром пламени заката и раскаляло докрасна верхушки горных пиков. — Но ты же слышал, что сказал Рихард насчет труднопроходимости… — Не думай об этом, — все так же спокойно отрезал Эрен и понизил голос до полушепота. — Ты и ноги́ не успеешь замочить, как мы окажемся у хижины. Выйдем ночью, доберемся до реки в низине, а потом я обращусь в титана и просто пойду по ущелью. Пересеку перевал. А там вниз по руслу второй реки. — А если тебя кто-то заметит? — Микасу сейчас, правда, больше интересовал иной вопрос. Что в этот момент жарче: ее щеки или солнце? — Вряд ли, — пожал Эрен плечами. — Здесь такая глушь кругом… Грудной тембр тетушки Анны с приглашением на ужин прервал их дальнейшее обсуждение, поэтому Микасе только и осталось, что продолжать задаваться вопросами, пока она следовала за Эреном в столовую. Откуда в нем столько спокойствия? И спокойствие ли это? Позже, сидя за столом напротив и наблюдая за тем, как он без аппетита ест самое вкусное в мире жарко́е из всех, что ей когда-либо доводилось пробовать (да простит Никколо свой проигрыш), Микаса неожиданно все поняла. Осознание застало ее врасплох; обрушилось на голову ведром колодезной воды — от холода свело зубы и обожгло кожу. Жаркое тут же потеряло вкус, она — аппетит, а очарование домом потухло вместе с закатом. С трудом проглотив очередной кусочек свинины, Микаса в который раз за ужин взглянула на Эрена, чтобы убедиться в верности своих догадок. Последние сомнения рассеялись, и настроение испортилось окончательно. То, что она все это время принимала за спокойствие, не было им с самого начала. В глазах, в движении руки с вилкой, в опущенных плечах… в сердце и душе Эрена безраздельно властвовало равнодушие. Значит, это оно вело его сейчас вслед за Микасой… «Если согласишься, чтобы я разделил твою мечту», — вспомнила она слова у шатра накануне. «Твою». Не их общую, не «нашу»… А если на ее месте в тот роковой момент оказался бы кто-то другой? Армин? Жан? Саша? Неужели Эрен пошел бы за ними с такой же апатичной безучастностью, как следовал сейчас за ней?.. Неужели? Еще пять минут назад Микасе казалось, что она после стольких лет смогла наконец догнать Эрена и взять его за руку, чтобы идти не позади него, но рядом, и вот теперь все снова встало на свои места. Не было никаких «рядом». Никогда не было. И не будет. Он по-прежнему, даже сейчас, когда они остались вдвоем среди незнакомого мира, удерживал ее позади себя… Возвел непробиваемую высокую стену, вновь оставив Микасу с протянутым в руках сердцем, которое никогда, наверное, и не было ему нужно… Будто почувствовав на себе внимание, Эрен оторвался от созерцания узора на скатерти и поднял на Микасу взгляд, а она, растерявшись, не успела скрыть от него горькую печаль от только что вдребезги разбитых иллюзий. Однако, к собственному удивлению, в пустых уставших глазах Эрена неожиданно разглядела отражение своей печали… и что-то еще… тревожное, затаившееся в глубине и очень робкое… Беспокойство? А затем вместе со звоном упавшей на пол вилки разлетелось осколками льда холодное гостеприимство Вольфа, который за столом вообще не замечал ничего и никого вокруг, кроме Эрена. Чуть старше двадцати лет, он недавно возвратился домой из армии — без правой руки и понимания, как ему теперь жить дальше. Разум Вольфа все еще был там — где-то на линии фронта. Марлийская армейская форма, выправка, настороженный взгляд, собранность… Микасе все это было слишком хорошо знакомо. Вольф выругался себе под нос, но Анна спокойно протянула ему чистую вилку со стола и ободряюще улыбнулась. Рихард добродушно хмыкнул: — Вольф, ты чего с таким несчастным видом сидишь? — спросил он без какой-либо задней мысли, лишь бы завязать разговор. Молодой человек снова воткнул в Эрена взгляд, полный презрения: — Кто я такой, чтобы иметь право на счастье, когда так много людей страдает? — процедил он. — Что за глупости! — возразила Анна, пытаясь сгладить колючий тон внука. — Мир всегда был ужасен. Разве это повод чувствовать вину, обретя счастье? Рихард согласно закивал и посмотрел на Микасу с Эреном: — В этом и секрет мира: для счастливого человека он перестает казаться ужасным. Что скажете, Эрен? Наверное, думал, что тот его поддержит, но Эрен задумчиво уставился в окно и ответил совсем не то, что от него ожидал старик: — Скажу, что без людей мир был бы гораздо лучше. Анна удивленно посмотрела на гостя и мягко возразила ему: — Но тогда некому было бы восхищаться его красотой. — Да кому нужна твоя красота, бабушка! Разве что тру́сам, бегущим от войны! — не выдержал и взорвался Вольф. Он продолжал смотреть на Эрена, и всем присутствующим было ясно, кому адресованы его слова. — Поставили свои жизни превыше жизней других. Вместо того чтобы сражаться на линии фронта, прячутся в тылу за чужими спинами, — каждым словом он будто пытался ударить под дых. Микаса так и замерла со стаканом в руке, а затем со стуком поставила его на стол, приготовившись к худшему. — Вольф! — одернула внука Анна. — Ты отвратительно себя ведешь. — Отвратительно? — Вольф усмехнулся и взглянул на бабушку. — А смотреть на кишки, которые вылезли из твоего командира после ночного обстрела, не отвратительно? Использовать элдийцев из гетто в качестве пушечного мяса на передовой не отвратительно? А после бойни тащить на себе и хоронить товарищей тоже отвратительно? И стать калекой на всю жизнь отвратительно. Отвратительно несправедливо, бабушка. Ведь можно, оказывается, просто сбежать от войны да еще и убедить свою совесть и… — Вольф мазнул по Микасе взглядом, полным жалости, — и девушку, что это благородный поступок. Рихард стукнул кулаком по столу: — Ты не имеешь права судить чужие поступки, Вольф, потому что не знаешь… Не договорил. Вольф уже отодвинул тарелку и с грохотом поднялся из-за стола: — Спасибо за ужин, бабушка. Аппетит пропал, — рыкнул он и вышел из столовой. В наступившей мрачной тишине Микаса услышала, как скрипнула входная дверь, когда Вольф открыл ее и почти сразу затворил за собой. Теперь все встало на свои места. Хозяева видели в Эрене и Микасе дезертиров. Вот почему Рихард ничего не расспрашивал про конечную цель их пути, вот почему была так добра Анна и зол Вольф. Наверняка приняли Микасу за какую-нибудь военную медсестру, которая сбежала с передовой вглубь страны вместе с марлийским военным — Эреном… Рихард с шумом выдохнул воздух и гнев из легких. На правах хозяина ему следовало теперь просить прощения за поведение и слова внука: — Извините его. Он только недавно вернулся и еще не смирился с тем, что больше не годен для военной службы Марли… И это-то в самый разгар наступательных действий на Средневосточный Альянс. Чувствует себя теперь бесполезным. Микаса боялась взглянуть на Эрена, потому что не знала, как могли подействовать на него хлесткие слова Вольфа. Да, эти люди не знали всей правды. Микаса и Эрен не были причастны к марлийской армии, но разве это что-то меняло? Разве они не дезертиры? Сбежали от всех… От друзей, ответственности, мира… Может ли Эрен после всего, что рассказал ей утром про свое намерение уничтожить человечество с помощью Дрожи Земли, заплатить такую цену за свое решение сбежать с Микасой? Высокую цену для Эрена Йегера — стать в глазах товарищей и всех элдийцев трусом и предателем Парадиза. Голос Эрена, когда он заговорил, казался обманчиво ровным: — Я заметил у вас на заднем дворе много чурбаков, — обратился он к Рихарду. — Если дадите топор или колун, то еще успею за пару часов наколоть вам дров на зиму. Хозяин с облегчением выдохнул, после чего кивнул: — Мне неудобно было вас просить, Эрен, но это было бы замечательно. А то мы с Вольфом теперь те еще работнички… Остаток ужина прошел в полной тишине. Микаса так и не набралась смелости посмотреть на Эрена. После того как он вместе с Рихардом вышел во двор, а она принялась помогать Анне убирать со стола, ей только и осталось, что кидать обеспокоенные взгляды в окно, где в тусклом свете керосинки Эрен, уже без рубашки и весь в поту, колол дрова для семьи фермеров. От безучастного равнодушия не осталось и следа. Микаса не могла разглядеть в полутьме ни его глаз, ни даже выражения лица, но в каждом движении Эрена теперь было столько энергии и ярости, что с лихвой хватило бы на целую поленницу дров. И пусть уж лучше это будут дрова и злость, чем драка с Вольфом и равнодушие, подумала Микаса с запоздалым облегчением. Она вышла на задний двор, когда Эрен, уже изрядно уставший, вдоволь выпустил пар и теперь махал колуном гораздо размереннее, не пытаясь загнать себя до полусмерти. Остановилась в темноте у стены и глубоко вдохнула благоухание августовского вечера. К запахам сена, древесины, дыма и земли примешался до одури сладкий аромат роз — садовой гордости Анны. Микаса вдохнула полной грудью еще раз, пытаясь заполнить легкие до отказа этим дурманящим запахом. Пропитаться бы им насквозь, прогнать бы из души печаль сладкими розами и едким дымом. Эрен продолжал колоть дрова, и Микаса какое-то время наблюдала за тем, как перекатываются на его спине мускулы, как острыми пиками выступают при очередном замахе лопатки и вздуваются мышцы рук. Она и при строительстве железной дороги видела Эрена таким — пышущим силой, мощью и молодостью. Еще тогда его обнаженный торс завораживал и сбивал дыхание. И сейчас сбил… дыхание, мысли и спокойствие. Его влажная от испарины кожа даже издалека казалась ей горячей. Притягательной. И если провести по ней ладонью, то на ощупь она наверняка… Микаса не дала себе шанса додумать, устыдилась и подняла взгляд к небу, спрятавшись там от Эрена и своих внезапных непристойных мыслей. Голова закружилась. От роз ли, чистого воздуха предгорья… или Эрена — Микаса не знала причину. Она смотрела вверх и ни о чем не пыталась размышлять, и уж тем более признаваться себе в чем-то. Ей просто хотелось смотреть вверх. Слушать. Жить. Над горной цепью завис огрызок растущего месяца, звезды рассыпались знакомыми с детства созвездиями, и хор ночных насекомых звенел так же, как и на Парадизе. Микаса смотрела на черную бездну над головой и слушала, как где-то в загоне сонно квохтали куры, колун раз за разом рассекал сухую древесину и волнительно билось в груди сердце. Глупое сердце. Что ей с ним делать и как унять… Звук колуна утих, и когда Микаса шагнула из темноты в прямоугольник света из окна, чтобы Эрен наконец ее увидел, то он как раз вытирал лицо полотенцем. — Я могу помочь, если устал, — предложила она из вежливости, но Эрен нахмурился и снова взялся за колун. — Не вздумай опускать мою мужскую гордость еще ниже. Дедуля и так уже на тебя чуть ли не молится. Если ты еще и дрова за меня колоть будешь, то мне останется только сдохнуть от позора, Микаса. — Он поставил очередной чурбак на колоду. — Да и лучше я помашу два часа топором, чем их внучок-патриот будет и дальше смотреть на меня, как на труса. — Не думаю, что он стал бы говорить такое, знай тебя лучше. — Защищаешь его? Колун с такой силой обрушился вниз, что не только рассек полено, но и увяз в колоде. И может, разговор выходил не из приятных, но зато Эрен снова походил на самого себя. — Не защищаю. — Микаса смотрела, как он нетерпеливо дергает за рукоять намертво застрявшего в древесине инструмента. — Пытаюсь тебя успокоить вообще-то. — Иди лучше тетушке Анне помоги, — проворчал Эрен. — К тому же, я без твоего присмотра быстрее закончу. Микаса вспыхнула. Возможно, он сказал это без умысла, но почему-то ей показалось, что так Эрен давал понять — он заметил, как она наблюдала за ним из темноты. Окончательно смущенная и наверняка красная как самая яркая роза в саду Анны, она развернулась и чуть ли не бегом бросилась прочь от Эрена в дом, а в следующие полчаса даже в окно взглянуть не решалась. К счастью, вошедший в столовую Вольф окончательно отвлек Микасу от Эрена и дров. Он молча ходил около шкафов, готовя себе чай. Движения его руки казались неуклюжими и плохо скоординированными — Вольф еще не привык, что теперь он вынужден стать левшой. Сидящую на табурете Микасу он будто и не замечал. Очевидно, что тоже считал ее предателем Марли и таким же ущербным недочеловеком, как и Эрена. Наверняка его злило собственное бессилие и еще сильнее задевало то, что Эрен вместо него колет сейчас дрова, словно тыкая его носом в ущербность. И когда из руки Вольфа выпала кружка, а Микаса, не раздумывая, подскочила и подняла ее с пола, то он еле сдержался: — Не стоило. Я бы и сам справился, — раздраженно выдохнул он, но все же потом добавил: — Спасибо. — Хорошо, что не разбилась. Микаса поставила кружку на стол и тут же отпрянула в сторону, неосознанно схватив Вольфа за почти дотянувшуюся до шрама на скуле руку. Вольф удивленно хмыкнул — видимо, не ожидал такой молниеносной реакции и силы, с которой Микаса сжала его кисть. Однако он быстро справился с удивлением, выдернул руку из ее крепкого захвата и грубо спросил: — Какой урод это сделал с тобой? Микаса замешкалась, и Эрен, только что вошедший в столовую с охапкой дров в руках, ответил за нее: — Я. Вольф оглянулся, а когда снова посмотрел на Микасу, то в его глазах не оказалось ничего, кроме унизительной жалости и брезгливого отвращения: — Мне жаль тебя. Беги от него, пока не поздно, несчастная дурочка. Поленья с оглушительным стуком рассыпались у печи. — Пойдем спать, Микаса, — послышался разозленный голос Эрена. Он вышел, а она осталась. Микаса и сама не понимала зачем. Наверное, ей хотелось бы все объяснить Вольфу. Чтобы он перестал считать ее безвольной влюбленной дурехой, которая бросила все ради человека, что посмел оставить на ее лице такой отвратительный шрам. Чтобы перестал считать Эрена трусом и предателем… Но… Но как это объяснить, не раскрыв себя? Никак. Вот и молчала, пока прибирала дрова и заметала мусор. И сама чувствовала себя таким же мусором в глазах Вольфа, что неотрывно следил за ее движениями уничижительным взглядом, неторопливо отхлебывая из кружки чай. Когда Микаса наконец вошла в комнату, которую Анна приготовила для гостей, Эрен уже лежал в своей кровати, отвернувшись в темноту к стене. Случайно или нет, но он оставил Микасе кровать у окна… В доме Йегеров она ведь тоже спала у окна. Как давно это было. Как многое теперь изменилось. Микаса расстегнула первую пуговицу на рубашке и вдруг замерла в нерешительности. То, что в детстве казалось нормальным и обыденным, теперь ее смутило. Микаса снова взглянула на Эрена, не вздумает ли повернуться, однако он лежал неподвижно, поэтому она все же решилась и поспешно переоделась прямо в комнате, ощущая себя до того неловко от шуршания одежды и скрипа половиц, что быстрее забралась под простынь, но даже под ней не почувствовала себя спокойно и расслабленно — тонкий лен и лунный свет из окна четко обрисовали каждый изгиб тела под тканью. — Эрен, ты спишь? — спросила Микаса тихо. — Наговорились по душам? — отозвался Эрен, но так и не шелохнулся. — Может, он уже уговорил тебя здесь остаться? Микаса устало прикрыла глаза. Какая, к черту, неловкость, если у Эрена на уме только Вольф. — Хватит говорить глупости, — фыркнула она. — Спокойной ночи. Эрен промолчал, и Микаса, расстроившись, отвернулась к окну, натянула простынь почти до носа и попыталась заснуть. Но сон никак не шел. Зато вереница мыслей выстроилась в бесконечную очередь, грозя оставить ее без сна. Она думала об обвинениях Вольфа и вспоминала, с какой яростью Эрен колол дрова. Трус… Трус… И если слова постороннего человека способны зажечь его глаза, то значит ли это, что и она сможет так же — наполнить пустой сосуд души Эрена? Не злобой и ненавистью. Другим. Тем, чем готова поделиться без остатка. Только вот… Сейчас в ней, кажется, и самой не осталось ничего, кроме печали… Микаса долго смотрела на лунный серп, запутавшийся рогами в ажурной занавеске. Задумчиво наблюдала за тенями — раскидистая яблоня у дома медленно баюкала яблоки на ветвях. И ее почти убаюкала. Уже сквозь полудрему Микаса услышала, как вздохнула соседняя кровать, когда Эрен повернулся во сне на другой бок — в ее сторону. Она, и правда, думала, что он уже давно спит, пока сквозь сон не услышала его тихий голос, такой же мягкий и серебряный, как лунный свет в непроглядной августовской ночи: — Спокойной ночи, Микаса.