Я хочу идти по твоей дороге

— Эрен, проснись… Шепот растворился в ветре, всколыхнул зелеными волнами луговые травы и спугнул пару бабочек-голубянок рядом с Эреном, а затем зашелестел листвой старого вяза над его головой и вместе с сорвавшимся листком понесся к небу… Выше дерева и выше Стены Мария. Все выше и выше, пока не растворился в дымке облаков, таких же печально-серых, как и глаза Микасы. — Эрен… Снова шепот и легкое, почти невесомое прикосновение — одна из голубянок невзначай задела щеку и в испуге вспорхнула ввысь. Эрен протянул руку за бабочкой — вдруг устанет и присядет отдохнуть, тогда ему удастся получше ее разглядеть. Однако пальцы вдруг задели что-то теплое, и он приподнял отяжелевшие от сна веки. День сменился ночью, голубянки исчезли, зато теперь над Эреном склонилась Микаса, а его пальцы только что едва коснулись ее щеки. — Просыпайся, — снова шепнула она и чуть отстранилась, оставив его руку в сиротливом одиночестве пустоты. — Не хочу, — сонно пробормотал Эрен то ли в ответ, то ли в упрямом нежелании упустить Микасу. Их окружал сумрак. Казалось, что заглянувший в окно лунный луч облюбовал соседнюю пустую кровать. Свет так и остался там — на белоснежных простынях, — утопив остальную часть комнаты в густых тенях и синих полутонах. Но присевшую на край постели Микасу Эрен все равно видел отчетливо. Наверное, потому что она была лишь сотканным из сна наваждением. Его ночной фантазией. Его иллюзией… Его… и больше ничьей. Вот почему он снова коснулся ее теплой щеки. Почти невесомо и очень несмело скользнул пальцами сначала вверх до скулы, а потом опустился вниз… уже смелее и увереннее очертил линию подбородка и нырнул с обрыва к шее. Пальцы скатились вдоль сонной артерии к выпирающей ключице и дальше по ней добрались до ямочки-углубления над развилкой, обведя которую по кругу, соскользнули внутрь. И тогда Микаса судорожно вздохнула в первый раз. Эрен не услышал этого вздоха, он лишь заметил, как вздрогнули ее ресницы и плечи, как слегка приоткрылись губы, выпуская воздух… А еще он ощутил этот вздох подушечками пальцев. Вздох, который электрическим разрядом пронесся сначала по нервам, а потом волной теплых мурашек уже по его телу, участил дыхание и чуть растормошил сонно бьющееся сердце. Всего лишь мимолетный вздох. Эрен и сам не понимал, что происходит. Ему стало любопытно и по-детски интересно — почему так случилось. Ему захотелось заполучить еще один такой же вздох, чтобы получше разобраться в своих ощущениях. Черт, да ему просто понравилось и захотелось еще. Пальцы выбрались из ямки и двинулись исследовать дальше. Второй вздох Эрен поймал, когда поднырнул за ворот рубашки. Под тканью кожа оказалась горячее, тоньше и еще приятней на ощупь. А может, ему просто это почудилось. Он не был уверен, что стало причиной его учащенного сердцебиения — реакция Микасы или вид почти наполовину скрытой под ее одеждой ладони, которая неторопливо двинулась через перекат плеча к спине… а потом вверх по ступенькам позвонков к затылку — в шелковистую густоту волос. Запутаться бы там. Растрепать. Притянуть Микасу к себе. На себя… — Эрен, — чуть ли не умоляюще шепнула она, и Эрен от неожиданности едва не выдохнул «Микаса» в ответ, никогда еще собственное имя не звучало для него так будоражаще. Голос Микасы прерывался из-за неровного дыхания, а ее пальцы уже собрали край простыни в складки: — Если не поторопимся, то не успеем добраться к ущелью до рассвета. — М? До рассвета?.. — неторопливым эхом повторил он, перебирая ее волосы с рассыпанными в них бликами луны. Зачарованный ночью, сном, Микасой и разгорающимся внутри пожаром. Осознание пришло с запозданием, а уже в следующее мгновение, окончательно проснувшись, Эрен отдернул в панике руку. Бля! — Я… Я подумал, что это сон… — начал оправдываться он в смятении и уже после того, как слова слетели с языка, понял, что такое объяснение звучит нелепо и теперь Микаса догадается, что ему иногда снятся про нее не только кошмары. — То есть… Я имел в виду… — Эрен чуть не взвыл и, так ничего и не придумав, поспешно спросил: — А который час? Он посмотрел на темень за окном, хотя, по правде сказать, готов был в данный момент хоть в пасть гиганту заглянуть, лишь бы не встречаться с Микасой взглядом. — Половина третьего ночи, — ответила она услужливо торопливо, пока так же старательно смотрела куда-то в сторону и поправляла ворот своей рубашки. — Да. Встаю. Эрен сел на постели и собрался уже было скинуть с себя простынь, но вдруг передумал, смял ее в гору складок на животе и снова откинулся на спину, спрятав от Микасы лицо в сгибе локтя. Твою ж мать! — Микаса, можешь подождать меня во дворе? — попросил он, теперь уж точно готовый провалиться под землю от стыда. — Я быстро. — Конечно. Она чуть ли не подскочила с кровати. Видимо, и сама была рада поскорее оказаться сейчас где-то подальше отсюда. Как только дверь за Микасой бесшумно закрылась, Эрен первым делом тихо, но забористо выругался, затем посчитал про себя до двадцати, чтобы привести мысли в порядок и охладить мозги, а уж потом потянулся за штанами и рубахой. Хорошо, что Микаса ушла. Еще не хватало, чтобы она заметила, что у него на нее не только «рука поднялась»… Разве такое вообще бывает всего лишь от прикосновений? Приятных, конечно, прикосновений… Эрен снова выругался. Какая, к черту, разница? Не об этом надо сейчас думать. Однако как бы он ни старался выбросить только что произошедшее из головы, там все равно царил бедлам из стыда, растерянности и какой-то блаженной пустоты. Наверное, поэтому он не слишком аккуратно закрыл дверь в комнату и затем едва не оступился на лестнице, когда в спешке и темноте спускался на первый этаж фермерского дома. Позабыв про бдительность и осторожность, даже не замедлил шаг, прежде чем зайти в столовую. За что и поплатился, чуть не налетев там на Анну. Она сидела во главе стола. Без зажженного света. Неподвижная. Величественная. Черный силуэт в синем сумраке. Протянутая из окна лунная дорога разлилась на скатерти перед ней белым пятном света, в который Анна окунула обе руки, в одной из которых был зажат длинный нож. Эрен остановился как вкопанный в полуметре от хозяйки дома и в смятении уставился на старческие руки и сверкающее лезвие. Вряд ли Анна сможет его задеть, даже если и попытается что-то сделать — скорости их реакций должны отличаться в разы в силу возраста и натренированности. Но кто знает, не целится ли в него где-нибудь сейчас из-за угла Вольф? С пулей в голове, будь он хоть трижды носитель Титана-основателя, Эрен не сможет выжить… И еще. Все ли в порядке с Микасой, которая должна ждать его где-то во дворе? — Уже уходите? — спросила вдруг Анна тихим спокойным голосом, в котором не было ни затаенной агрессии, ни испуга, ни злобы. Казалось, в нем не было вообще ничего, кроме ее доброй души и материнской заботы. — Да. — Эрен не шелохнулся, все еще настороженный. Он так и не знал, чего от нее ожидать. — Так будет лучше для всех. — Я так и думала. — Анна запустила руку в темноту и вытянула из ночной мглы кожаный чехол, в который тут же всунула нож. — Вот. Возьмите. Охотничий нож всегда пригодится, — пододвинула она его на край стола в сторону, где стоял Эрен. Он, помедлив в ожидании подвоха, все же сделал шаг вперед и забрал нож, крепко зажав в кулаке грубо выделанную кожу чехла. — Спасибо, — поблагодарил он Анну. Вместо ответа она указала пальцем чуть в сторону: — И еще вот это. Эрен посмотрел в темноту, куда показала Анна, и различил на полу очертания чего-то громоздкого. — Что там? — спросил он. — Два короба. Мука, немного овощей, соль, сахар, чай, свечи, спички, еще одежда для вас и Микасы, — перечислила Анна. — Не новая, но должна подойти. На первое время хватит. Эрен в недоумении снова повернулся к хозяйке. — Спасибо вам за все, Анна. — Он постоял в раздумьях какое-то время и все-таки опустился на табурет рядом с ней. Ему нужно было заглянуть ей в глаза. Ему необходимо было узнать ответ на вопрос. — Почему вы так добры к нам с Микасой? Два старика, приютившие дезертиров. Эрен не понимал, что двигало Рихардом и Анной. Он задавался вопросами и никак не мог найти на них ответы. Разве десяток спасенных картин и поленница дров равноценны риску попасть в тюрьму за укрывательство сбежавших военных преступников? Разве эти два согнутых жизнью человека не боятся? Не понимают, что из тюрьмы им живыми уже не выйти? Зачем же тогда рискуют ради незнакомых людей, о которых ничего не знают? Сколько бы Эрен ни пытался заглянуть в темноту, он не мог различить глаза Анны, но ее голос, когда она заговорила, показался ему смиренно-печальным: — Все мои сыновья погибли на войне, Эрен. Зачем? За что? Я рожала их не для того, чтобы они умирали в агонии на чужой земле. И если выбирать между бегством и смертью, то я, как и любая мать, выбрала бы для них жизнь. Поэтому не вините себя ни в чем, Эрен. Не слушайте Вольфа. Уверена, ваша мать одобрила бы тот путь, который вы избрали. — Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать, — зачем-то сказал Эрен. Хотел бы добавить, что умерла по вине марлийцев, которые вдруг решили, что имеют право послать на Парадиз горстку шифтеров. Имеют право выносить приговор острову, ломать Стены и чужие судьбы… Марлийцы… Решение принимали такие же военные, как и убитые сыновья Анны. Эрен почувствовал, как хозяйка взяла его за локоть. Наверное, смогла разглядеть или каким-то другим образом уловить переполняющие его эмоции. — Эрен… Я не раз видела такие глаза, ведущие в пустоту, — зашептала она торопливо и взволнованно, и даже перешла вдруг на «ты»: — Береги Микасу. Она — твое спасение… Потому что тепла в ее глазах хватит на вас обоих. Надеюсь, она сможет излечить тебя, мой бедный мальчик. Он молчал. Опустил голову и долго всматривался в белую лужу лунного света на столе. Почувствовал, как Анна выпустила его локоть и замерла в своем укрытии-коконе из темноты. Лишь угольный силуэт на черном фоне. И Эрен, подняв взгляд от скатерти, с неожиданной злостью спросил этот силуэт: — Анна, ответьте, а если бы я сказал вам, что мы с Микасой элдийцы? Я так и остался бы в ваших глазах «бедным мальчиком», заслуживающим сочувствия? Или стал бы для вас врагом? Кого бы вы увидели во мне? Анна шевельнулась, подалась вперед, и Эрен наконец увидел ее морщинистое лицо в лунном свете. И глаза. Прозрачно-серые и проницательные, они будто ворвались в его душу в поисках доказательств. Он понимал, почему она так смотрит, что ищет внутри его глаз. Он уже наперед знал, что Анна, не сказав ни слова, сама все поймет, выудит истину и вынесет ему приговор. Поэтому и спросил. Сегодня. Сейчас. Эрен хотел знать, есть ли границы у милосердия. Заканчивается ли сострадание там, где прорастает тысячелетняя ненависть двух народов? Есть ли у этого уродливого несправедливого мира, погрязшего в бессмысленных войнах, будущее? Не совершил ли он ошибку, даровав людям континента шанс на спасение? Эрен ждал ответа, но вместо него получил три вопроса: — Будь вы элдийцем, кого бы вы видели сейчас во мне, Эрен? — спросила Анна, не отпуская его взгляд из капкана своего. — Просто старую женщину? Или марлийку-врага? «Не ищи ненависти и милосердия в других. Ищи их в себе. Что посеешь, то и пожнешь»… Эрен не знал, правильно ли понял Анну, она не рассеяла его сомнений, но ему почему-то все равно стало легче. Возможно, из-за того, что ее взгляд хотя бы не утонул в презрении. Эрен встал из-за стола. — До свидания, Анна, — попрощался он, положил нож в один из коробов и поднял оба за лямки. — Спасибо вам за все еще раз. — До встречи, Эрен, — ответила она спокойно, и когда он уже взялся за ручку двери, чтобы выйти наконец во двор, окликнула негромко: — Эрен! Знайте, здесь вам с Микасой всегда будут рады. Микаса ждала Эрена на колоде. Когда он вышел к ней, поднялась навстречу и только тогда прекратила по привычке теребить шарф. Видимо, беспокоилась. — Ты чего так долго? — спросила она, а потом заметила поклажу в его руке. — Что это? — Короба с едой и одеждой. Анна приготовила для нас. Эрен оглянулся на дом, но окно в столовую было слишком черным, чтобы можно было там что-то разглядеть. Однако он почему-то был уверен, что Анна сейчас по-прежнему сидит за столом и смотрит на них с Микасой. «Она — твое спасение», — всплыли в памяти произнесенные пару минут назад слова. — Ты готова? — спросил Эрен. — Угу. Микаса уже взяла один из коробов, надела на себя, а затем первой двинулась к калитке. Эрен заметил, что она так и не пригладила беспорядок на своей голове, который оставила его рука, и ему снова стало жутко неловко за произошедшее между ними. Он надел второй короб и поплелся за ней следом, размышляя. В том, что случилось в комнате, было нечто неуловимое и до странности правильное, но в то же время тревожно-недосказанное, неясное и боязливое. Что-то незрелое, а потому пока недосягаемое для него… И для нее, наверное, тоже. Наверное… Уже позже, пробираясь в форме Атакующего с Микасой на плече по дну скалистого ущелья вдоль небольшой речушки, Эрен подумал, что они, будто два маленьких жалких человека, стоят по разные стороны скалистых обрывов вот такого же ущелья, разделенные пустотой Эрена и потоком журчащей на перекатах печали-реки Микасы… Затерянные в одиночестве чуждого мира, бессильные что-то изменить и от того несчастные — каждый по-своему. И не спуститься вниз, не перебросить мост, не встретиться, чтобы помочь друг другу… Разве что взлететь, как те журавли, что только что взмыли вверх из-под ног титана и с заунывным кличем разлетелись серыми брызгами над скалистыми уступами, поросшими лесом… После полудня погода испортилась, и ближе к вечеру в котловине за перевалом все скрылось за непроницаемой пеленой дождя. Если бы не эскиз Рихарда с очертаниями окружающих гор, ни Эрен с пятнадцатиметровой высоты Атакующего, ни зоркий глаз Микасы не смогли бы найти ту самую хижину. Хижину… Какое громкое слово… Эрен стоял перед полуразрушенной от времени и запустения развалюхой и, весь продрогший от дождя, не чувствовал ничего, кроме усталости. Низкие тучи скрыли горные пики, а мелкая морось спрятала остальное — даже ельник за хижиной казался не более чем сизым пятном на унылом бесцветном холсте. Дождь искажал мир: сжимал перспективу и придавал всему незнакомые очертания. От покосившегося крыльца, заросшей мхом крыши и черных провалов окон веяло одиночеством и холодом. Неизвестностью. Враждебной отчужденностью. В этом месте для Эрена не было ничего, что могло бы согреть его изнутри. Он посмотрел на стоящую рядом Микасу. — Все гораздо хуже, чем я ожидал, — сказал он ей честно. — Доски почти сгнили… Но стекла, на удивление, целы. Она выглядела безнадежно расстроенной и еще более беспомощной и печальной, чем вчера за ужином, когда Эрен случайно поймал на себе ее взгляд. Ну уж нет. Так дело не пойдет. Они ведь шли сюда не для того, чтобы мокнуть, и, конечно, понимали, что окажутся не в замке с зефирными башенками. И что первое время будет непросто — тоже понимали. А еще Эрен не хотел смотреть на разочарованное лицо Микасы. Это его дело — видеть мир вонючим болотом из гнили и разрухи, а она — другая. Она не заслужила всего этого. Микаса спасла его руки от крови миллионов людей, приняла его таким, каков есть… согрела и обняла. Разве он не решил, что теперь будет ее защищать? Так в чем же дело? Эрен первым поднялся на крыльцо и открыл дверь. — Нужно спрятаться от дождя, пока не промокли и не заболели. Пойдем. — Он оглянулся на Микасу и протянул ей руку. — Микаса, пойдем в дом. — В дом? — повторила она, будто пробуя это слово на вкус. — Да, конечно, — и шагнула под крышу за Эреном. — Мы справимся.