Я хочу идти по твоей дороге

Это был ее девятый рассвет в затерянной среди гор хижине. И, наверное, Микаса уже должна была начать привыкать к ежедневной феерии восхода, но почему-то с упрямым постоянством — утро за утром — бросала все дела, чтобы посмотреть, как появляется над кромкой синих гор солнце. Сегодня чуть не опоздала. Она спешила, не обращая внимание на промокший от росы подол, и один раз едва не выронила из рук кадку с глиной, когда нога угодила в так некстати подвернувшуюся кротовину — не разглядела в сумерках. Темнота еще клубилась клочками тумана в ельнике за хижиной, еще не угомонился ухающий где-то на болотах филин и холодный ночной ветер гнул головки спящих бутонов к земле, но стекла в доме уже раскалились докрасна, будто там полыхал пожар. Однако Микаса знала, что никакого пожара и даже слабого огонька внутри нет, а пламенеющие окна — всего лишь отражение небосвода. Она так и не донесла кадку до хижины, поставила ее на стол во дворе и наконец-то смогла посмотреть на восток. Небо горело. Неистовый океан огня раскалил облака у горизонта до алых углей, сжег над головой последние звезды, а горную цепь украсил тонкой золотой каймой — ослепительно яркой и искрящейся от снега. И лишь парящий над далеким перевалом коршун дрейфовал в этом буйстве пламени одинокой черной тенью. Равнодушный к небу, он вглядывался в сумерки внизу, неся на своих крыльях чью-то смерть. Разве в такое утро можно думать о смерти? Микаса замерла в предвкушении. Солнце появилось внезапно. Показалось из-за горного склона и залило лучами долину: раскрасило спящую синеву зеленым, пробилось стрелами сквозь еловые лапы, вспыхнуло белизной свежих спилов на крыше и расползлось теплотой по лицу, рукам… даже до сердца достало. Микаса закрыла глаза и не смогла сдержать улыбки. Кажется, снова повезло — первый день сентября обещал быть ясным и теплым. Эрен подошел почти бесшумно и остановился в нескольких шагах напротив нее: — Не разбудила меня сегодня, — сказал он с нотками недовольства в голосе. Микаса открыла глаза, сощурилась и качнула головой: — Но ты все равно встал как обычно. — Да уж… В шесть утра веки сами собой поднимаются. Долбанные привычки. Он стащил с шеи влажное полотенце и кинул его на лавку у стола, а сам принялся застегивать рубаху, рассеянно разглядывая что-то под ногами. Привычки… Привычки… Сколько же их было… Просыпаться в шесть. Выливать на себя ведро обжигающе холодной воды по утрам и вечерам. Повсюду таскать с собой нож. Спать на жестком матрасе. Настораживаться от каждого шороха и просыпаться ночами от любого звука… Как оказалось, можно укрыться от всего мира, но от привычек не убежать и так просто не избавиться. Микаса наблюдала, как Эрен задумчиво застегивает пуговицы и думала, что смотреть вниз — теперь тоже стало для него привычкой. Пока там, за его спиной, разгорался новый день, пока сердце Микасы щемило от буйства восхода, от вспыхнувших в огне горных вершин, от облаков, мира и жизни, пока ветер трепал волосы Эрена, а солнце зажигало их бронзой, он сам — темный силуэт в слепящем ореоле — коршуном смотрел под ноги, равнодушный ко всему. А Микасе так отчаянно хотелось, чтобы он оглянулся, увидел, почувствовал то же, что и она… Это утро. Это тепло… И эту жизнь. — Микаса, ты тоже чувствуешь запах гари? — спросил неожиданно Эрен, подняв на нее взгляд. Микаса глубоко вздохнула. — Да… Ох! — И уже в следующее мгновение рванула в хижину. — Микаса! Эй! — ничего не поняв, Эрен кинулся следом. Заскочив в дом, она тут же бросилась к печке и, обжигая пальцы, вытащила из нее два каравая. Точнее то, что от них осталось. — Что это у тебя? — Эрен заглянул ей через плечо и посмотрел на пышущие жаром кругляши. — Хлеб подгорел. Не уследила. — Расстроенная, она опустилась на табурет. Солнце осталось там, за бревенчатыми стенами — в доме царил серый полумрак и пахло горелым. — Ты сказал тогда… У палаточного лагеря беженцев… Что забыл запах свежеиспеченного хлеба по утрам. Вот я и решила… Встала пораньше, чтобы вымесить тесто до того, как проснешься. Хотела сделать приятное. Хотела, чтобы глаза Эрена хоть на минуту наполнились радостью. Хотела увидеть его улыбку. Стоило ли это все того, чтобы проснуться в четыре утра? Микаса и сейчас, не раздумывая, ответила бы утвердительно. Она снова посмотрела на подгоревшие корки и почувствовала, как глаза щиплет от слез обиды, которые уже начали собираться на ресницах лишней влагой. И, наверное, не смогла бы сдержаться, но Эрен вдруг положил ладонь на плечо и слегка сжал его в попытке успокоить. Правда почти сразу, будто испугавшись своего прикосновения, убрал руку. Но Микасе и этого оказалось достаточно, чтобы собрать волю в кулак и не заплакать. — Не загоняй себя еще и с хлебом, — тем временем сказал Эрен спокойно. — Хлеб — блажь, нам бы сначала с домом разобраться и с запасами. Ты и так каждое утро раньше меня встаешь. Микаса горько хмыкнула: — Кто бы говорил. Возвращаешься уже затемно. — Зато я почти справился с крышей, — напомнил он и опустился на соседний табурет. Грустный и замотанный, Эрен с сожалением посмотрел на каравай, а затем отвернулся к окну. Молчать Микасе не хотелось. Они и так мало разговаривали все эти дни. Дел навалилось невпроворот, болтать было некогда, да и Эрен не особо горел желанием общаться, даже наоборот. Порой Микасе казалось, что он намеренно избегал ее присутствия. Однако она уже несколько раз ловила его внимательный взгляд, который неотступно следовал за ней по пятам, когда Эрен думал, что она этого не замечает. Тишина угнетала. — Сегодня хочу обмазать глиной печь. Тогда она будет лучше держать тепло, — сказала Микаса, лишь бы не молчать. — Угу. Ночи скоро станут холодными, одним одеялом не спасешься, — ответил Эрен рассеянно. Микаса кивнула и скосила взгляд на смятые одеяла и еще не скатанные после ночи матрасы, разделенные полуметровым пространством, чтобы удобно было проходить между ними. — Я нашла вчера на чердаке медвежью шкуру и пару волчьих. Наверное, под ними будет тепло. Медвежью вытрясу, проветрю и у печи расстелю, тогда можно будет на ней сидеть и греться. — Делай как знаешь. Она снова кивнула, встала и отвернулась. Нужно было занять руки и голову, чтобы Эрен не заметил, как глубоко ее ранит его безразличие. Микаса принялась аккуратно складывать одеяло, пока за ее спиной загремела посуда — Эрен молча накрывал на стол. Дом дышал теплом натопленной печи, запах гари расползся по углам и в слабом утреннем свете осколком небес голубел на столе букет горечавок. Становилось ли от него хоть чуточку уютнее? Микаса не знала. Она плохо представляла себе, как сделать эту старую хижину тем местом, куда хочется возвращаться. Когда Эрена не было, этот дом пугал ее одиночеством и пустотой. Когда же Эрен был рядом, опустошенностью и печалью пугал уже он, и Микаса готова была сделать все возможное, чтобы заполнить пустоту и хижины, и Эрена, да только не знала как. И это все медленно погружало ее в топкую пучину отчаяния, непонимания и ощущения собственной бесполезности. Закончив с посудой, Эрен присел рядом и принялся убирать свою постель. Он скользнул по Микасе мимолетным взглядом и нахмурился. Наверное, все-таки заметил что-то: — Микаса, ты же знаешь, что мое детство не в лесной хижине прошло, — начал объяснять он. — Чувствую себя теперь дебилом по сравнению с тобой. Еще и руки как из жопы растут, хреново все получается… Знала бы, как меня собственная рукожопость бесит. — Это не ты хлеб сегодня сжег, — напомнила она. — Пахнет он все равно неплохо, да и выглядит съедобным. Возьму с собой, когда пойду на болото. Разговор разгонял тучи плохого настроения. Микаса положила свернутый матрас под лавку у стены и спросила: — Может, все-таки сходить с тобой? Вдвоем мы гораздо больше насобираем ягод. — Ну уж нет, — Эрен уместил свой рулет из матраса рядом и отрицательно мотнул головой. — Там такая трясина. Я в титана если что превращусь, а тебя с головой засосет за пять минут. Проявление заботы или простая отговорка, чтобы не докучала своим присутствием? Вот бы знать ответ… Уже сидя за столом перед кружкой с дымящимся чаем, Микаса осторожно спросила: — По-прежнему считаешь, что Рихард с Анной нас не сдадут? Про Вольфа она намеренно решила не упоминать. — Анна не сдаст, — ответил Эрен с уверенностью. — Поэтому мне до сих пор нравится идея насобирать орехов с ягодами и грибами и продать фермерам или обменять на то, что пригодится зимой. Без денег и кучи всего нужного нам здесь совсем плохо придется. Он хмыкнул и окинул взглядом почти пустую хижину, остановившись в итоге на полусгнивших досках в углу, руки до которых у него еще не добрались — протекающая крыша пока что была важнее. — На следующий год можно разбить огород и посадить что-то из овощей, — поделилась Микаса мыслями, которые уже не раз приходили ей в голову. — Наверное, у меня получится хоть немного с урожаем. Все-таки я часто помогала в детстве родителям и по дому, и по саду. Кое-что умею. Эрен посмотрел на букет в центре стола, протянул руку и задумчиво коснулся одного из голубых цветков. — Иногда мне кажется, что я только убивать и умею… — пробормотал он и качнул цветок; колокольчик горечавки кивнул ему в знак согласия. — Неправда, — возразила Микаса и в раздражении отодвинула стакан с букетом в сторону. — Эрен… — начала она, но раздавшийся снаружи грохот заставил их обоих вздрогнуть и сию же секунду вскочить со своих мест. Они почти одновременно схватились за лежащий на столе нож, но Микаса оказалась проворнее, поэтому Эрену пришлось в спешке доставать уже свой, приспособленный к ремню на штанах охотничий нож — подарок Анны. Оба переглянулись, замерли и прислушались, а когда грохот снаружи повторился, то кинулись к двери и, распахнув ее, выскочили вместе на крыльцо. Увидев «врагов», Микаса с облегчением выдохнула: — Всего лишь кабаны. — Вот заразы! — зашипел в раздражении Эрен и воткнул нож обратно в чехол. Конечно, теперь еще и стол придется чинить и вкапывать в землю, потому что отъевшаяся к осени кабаниха в попытке залезть рылом в приготовленную Микасой глину забралась на него и повалила наземь: вместе с собой, кадкой и одним из полосатых сеголетков¹, который соскочил с начавшего падать стола прямо на полотенце, запутался в нем и теперь, повизгивая, улепетывал в лес вместе с ним — только копыта и сверкали. Остальные поросята бросились врассыпную, а их мамашка, оправившись от падения, сурово захрюкала и зафыркала — вся измазанная в глине. На людей кабанье семейство не обращало ровным счетом никакого внимания. Эрену даже пришлось пару раз громко гаркнуть и кинуть несколько камней, чтобы спугнуть животных и вынудить их скрыться в лесу. — Совсем не боятся, — Микаса подошла к столу и подняла пустую кадку; теперь снова придется копать глину, а потом размачивать ее в воде. — Это только мы тут с тобой пуганые и от каждого шороха за ножи хватаемся. — Эрен еще раз посмотрел на сломанный стол и, видимо, решил, что сейчас не до него. — Пойду еще бревен натаскаю, пока есть время и погода. Хочу сегодня закончить с крышей. Микаса взглянула на него, и ей вдруг стало невыносимо от мысли, что она опять остается на весь день в одиночестве. — Эрен, — позвала она и взяла Эрена за локоть просто потому, что ей так захотелось ощутить его тепло. — Возвращайся пораньше сегодня, — попросила она несмело. Он оглянулся и, все еще разозленный инцидентом с кабанами, исподлобья посмотрел на Микасу, чуть смягчился и аккуратно высвободился из ее пальцев. — Как получится, — сказал, отведя взгляд, и, махнув на прощание рукой, двинулся в ту же сторону, где только что исчезло в размашистых лапах ельника хрюкающее семейство. И Микаса снова осталась одна. Она так и стояла, провожая его глазами до тех пор, пока Эрен не скрылся в лесу, а затем подняла кадку и направилась к яме, где копала глину. «Мне осталось меньше пяти лет, Микаса», — вспомнила она и тут же одернула себя. Не думай об этом. Не думай, что будет после. Живи и радуйся тому, что есть сейчас. Трудностям. Ссорам. Молчанию. Недопониманию. Взгляду. Голосу. И даже одиночеству. Потому что сейчас твое одиночество мимолетно. По-настоящему ты отравишься им только через четыре года. А пока — живи, Микаса. И жди. Жди вечера, который принесет морозное дыхание ледников. Жди возвращения, знакомых шагов и скрипа двери. Жди. Вечером, и правда, похолодало. После улицы натопленная хижина встретила Микасу теплом и мраком. Она на ощупь добралась до стола, зажгла пару свечей и, скинув сначала шарф, а потом и кофту с рубашкой на пол, принялась разматывать утягивающий грудь бандаж. От тепла тело разомлело, и начинало клонить в сон. Микаса размеренными движениями освобождалась от оков бинтов и, запутавшись в сонных мыслях, потеряла бдительность. Язычки свечей внезапно задрожали от ворвавшегося внутрь холодного воздуха, по стенам и потолку заплясали причудливые тени, а только что открывшаяся дверь захлопнулась за Эреном, который по привычке вошел без стука и сразу же чуть не споткнулся на ровном месте от того, что увидел. Все произошло так внезапно, что Микаса даже отвернуться не догадалась, разве что запоздало спохватилась и прикрыла уже почти полностью разбинтованную грудь рукой. Эрен застыл на месте истуканом. — Оу, я… Не подумал, что ты тут… такая… — Он шумно выдохнул. Видимо, растерял все слова и поэтому, не найдя подходящих, снова повторил: — Такая. Пламя свечей еще не до конца успокоилось, но Микаса заметила, как его взгляд соскользнул с ее лица вниз и так и не смог больше подняться, потерявшись где-то между шеей и талией. И то ли от этого взгляда, то ли от холодного воздуха, который Эрен впустил вместе с собой, по ее телу пробежала волна озноба. Она тоже посмотрела вниз и вдруг поняла, что рука и оставшиеся две полоски бинта — не слишком хорошее прикрытие. Микасу обдало жаром от смущения, и только тогда она наконец сообразила повернуться к Эрену спиной. Судя по звуку скрипнувшей половицы, он сделал то же самое. — Ты же обычно позже возвращаешься, — еле выдавила она из себя что-то между укором и оправданием. — Сама попросила пораньше сегодня… Вот я и… — кажется, Эрен сглотнул, чтобы смочить пересохшее горло, — вернулся. Не всю же ночь так стоять. Микаса попыталась побыстрее разделаться с бандажом, но запуталась. В итоге все-таки сдернула его с себя и кинула на одеяло — потом свернет. — Микаса… Зачем ты бинтуешь грудь? — спросил между тем Эрен. — Ведь тебе не нужно больше сражаться… — Привычка. Надо же, она столько размышляла о привычках Эрена, а свои, как оказалось, все это время не замечала, поэтому каждое утро и каждый вечер возилась с этой чертовой перетягивающей повязкой. Но даже сейчас, осознав всю абсурдность своих действий, поняла, что завтра все равно первым делом потянется за бинтами. Привычка, черт ее дери. Судя по шороху одежды, Эрен тоже переодевался ко сну. Обычно они делали это порознь: она до его возвращения, а он гораздо позже и в темноте, когда Микаса уже спала. Вместе, да еще и в мягком пламени свечей, это обыденное действо отчего-то казалось не таким уж и обыденным. Микаса оглянулась по сторонам в поисках ночной рубашки, увидела ее на табурете, схватила, но, ненароком взглянув в окно, больше не смогла оторвать от него взгляда. Эрен не отвернулся. Наоборот, он, кажется, даже сделал шаг ближе, и теперь в отражении стекла Микаса увидела, что он смотрит на ее обнаженную спину. Пристально. Заинтересованно. И так внимательно, что ей стало не по себе. — Не смотри, — прошептала она осипшим от горечи голосом и поспешно натянула ночную рубашку. Так больше и не взглянув на Эрена, чуть ли не со злостью затушила обе свечи и, скинув юбку, забралась под одеяло, закутавшись в него как в кокон. Но даже так: в одежде и абсолютной тьме, да еще и под защитой толстой стеганой ткани, Микасе все равно чудилось, что взгляд Эрена может достать до нее. А ей так не хотелось, чтобы он смотрел на нее с отвращением. Хорошо, что стекло было мутным, и она не увидела его глаз, чем бы они ни были наполнены в тот момент. Презрением ли… Отвращением… Жалостью… За окном завывал ветер, Эрен почти в полной темноте раскладывал свою постель и что-то неуловимо напряженное вплеталось в сеть недосказанности, которая раскинулась между ними. Вот и попросила вернуться пораньше. Ради чего? Чтобы молча лечь спать, а завтра снова остаться в одиночестве на весь день? Микаса тяжело вздохнула. — Там все настолько ужасно? — наконец набралась смелости и тихо спросила она, когда Эрен, так и не сказав ни слова, тоже улегся на свой матрас. — Что? — кажется, он, и правда, не понял вопроса. — Шрамы… Наверное, их много на спине… Я же не могу регенерировать, как ты… — Я… Я ни одного не заметил, — голос Эрена казался удивленным. — Тогда… — теперь уже она ничего не понимала. — На что ты так пристально смотрел? Где-то в лесу ухнула сова и треснул в печи остывающий уголек. — На тебя, — чуть помедлив, ответил Эрен.