Я хочу идти по твоей дороге

Набухшие от влаги тучи с трудом перевалили через горную гряду, цепляясь брюхом за снежные шапки на вершинах. Мрачные и гнетущие, они весь день клубились серыми бурунами над головой и портили настроение, но разродились дождем только к ужину. Ливень застал Эрена у родника, где он набирал воду. Внезапно все вокруг зашумело и забурлило: вскипел пузырями ручей, зазвенело пустое ведро, проснулся за спиной от дремоты лес — крупные капли забарабанили по листьям и хвое, а затем наперегонки покатились по ним вниз, в редкий подлесок. И за шиворот тоже. Мерзопакостное ощущение. Эрен, чертыхаясь, натянул на голову капюшон, зачерпнул воду вторым ведром и быстрым шагом направился к дому. И чего, спрашивается, перся к ручью, если с таким водопадом с неба можно было вёдра у крыльца выставить — за пять минут набрались бы до верха. Настроение окончательно испортилось. Запах прелой травы и сырости настырно забивал нос, колючие капли хлестали по лицу, а ноги сразу промокли. Идти теперь было скользко, того и гляди навернешься, да еще и ведра на себя опрокинешь. Хотя какая разница — мокрее все равно уже не станет. На крыльце Эрен, и правда, чуть не упал — доски тоже оказались скользкими. Пролив половину воды, кое-как справился с дверью, зашел в хижину и наконец поставил оба ведра у порога. Микаса еще не вернулась. И хоть внутри было сухо, тепло и вкусно пахло тушеным мясом, Эрену стало неуютно. Замерзший и злой, он быстро скинул плащ с мокрыми ботинками у порога и босиком направился к сундуку за носками, но, не сделав и пяти шагов, услышал громкое «кап» у дальней стены. — Бля! Эта капля с потолка стала его последней, переполнившей чашу терпения. Да сколько ж можно! Раздосадованный, он со всей силы пнул по оказавшемуся на его пути табурету, не заметив на нем стакан со свежим букетом горечавок. Видимо, Микаса не успела поставить цветы на стол вместо завядших. Табурет с грохотом впечатался в стену, а стакан, дзинькнув, вдребезги разбился у ног. Эрен снова выругался и посмотрел вниз: вода расползалась уродливой кляксой по половицам и цветы рассыпались в беспорядочную кучу, смешавшись с осколками. Да что за день-то такой! Он начал поспешно собирать стекло и почти сразу порезался. Ну твою ж мать! Еще и это! Вошедшая с охапкой промокшего белья Микаса застала его с горсткой осколков в окровавленной ладони, раздавленными в кулаке горечавками и стиснутыми от бешенства зубами. — Эрен! Что случилось?! — Она бросила свою ношу на лавку рядом с дверью и начала поспешно разуваться. Обеспокоенная и заботливая. — Ничего, — процедил Эрен и отвернулся, но не выдержал и все-таки сорвался: — Долбанный дождь! Долбанная развалюха! Я больше недели на эту крышу угрохал, а она, блядь, все равно протекает! Он выбросил и осколки, и цветы в мусор. — У тебя кровь, ты порезался, — Микаса уже тянулась к его ладони с платком. — Давай я… Эрен не дал ей возможность договорить. — Да что мне этот порез! Сейчас затянется! — раздраженно выдернул он руку. — Хватит уже со мной нянчиться, Микаса! — Но там стекло могло оста… — Оставь меня в покое! — огрызнулся он и пошел за тряпкой, чтобы вытереть пол. Все бесило. И хоть тушеная зайчатина была вкусной, оба не съели и половины своих порций — аппетит отбило напрочь, как и желание разговаривать. Микаса погрузилась в себя. Эрен даже не пытался взглянуть на нее, весь молчаливый ужин наблюдал за катящимися по запотевшему стеклу каплями и слушал мерный гул ливня. Злой на себя, на нее, на дождь — на все. Чувство вины за то, что нагрубил без причины, нагнало Эрена только на чердаке, куда он сбежал после ужина разбираться с крышей и своими мыслями. Они, колкие и хлесткие, барабанили по нему с таким же ожесточением, как и ливень по бревнам. Мерно и сильно били по одним и тем же местам, не давали ни покоя, ни тишины. И больнее всего долбили сегодня по его отношению к Микасе, вот почему первое, что Эрен сказал, когда вернулся к ней, было хмурое «прости». Однако Микаса вряд ли его услышала, потому что ничего не ответила и даже не шевельнулась. Она сидела вполоборота к Эрену на уже расстеленном ко сну матрасе, обхватив колени и уткнувшись в них лицом, будто замерзла и пыталась согреться, хотя печная заслонка была открыта и от черно-красных углей растекался по хижине сухой горячий воздух. — Я понимаю, что все это, — заговорила она, так и не шелохнувшись, — горы, глушь, хижина… Это не то, о чем ты всегда мечтал, Эрен. Прости, что потащила за собой. Глупо получилось… Микаса еще сильнее стиснула колени руками, и вся досада Эрена будто застряла в горле комом, который он с трудом сглотнул, после чего только и смог, что выдавить из себя: — И вовсе не глупо… Микаса между тем продолжила: — Это ведь и не моя мечта. Я… Я не так все это представляла. Не умею. Не знаю, как сделать из этой хижины дом. Тот дом, куда хочется возвращаться… — Ее голос пропитался отчаянием. — Что для этого нужно? Цветы в вазе, шкуры на полу, занавески на окнах? Ерунда… Все равно в нем большую часть времени пусто и одиноко… Эрен потушил догорающий огарок в руке, опустился на табурет около стола и уставился на увядшие цветы: поникшие колокольчики горечавок почти касались стола и не вызывали никаких эмоций, кроме разве что унылости от их жалкого полумертвого вида. Не в цветах была причина. Хотя и до занавесок со шкурами Эрену тоже не было никакого дела. — Мне вечером хочется вернуться сюда, — тем не менее признался он честно, переведя взгляд с букета на Микасу. Она подняла голову и посмотрела на него влажными от недавних слез глазами: — Почему? — спросила тихо. — Потому что здесь… — Эрен отвел взгляд в сторону, но сказать правду все равно не решился, — тепло и вкусно пахнет едой. И еще я знаю, что ты будешь ворчать, если вернусь поздно. — Поэтому каждый вечер приходишь, когда я уже сплю. Она усмехнулась и снова спрятала лицо в спасительном круге своих рук. Не поверила. Эрен промолчал. Он не знал, как ответить Микасе. Заметил искру, которая вылетела из печи, но почти сразу потухла, и почему-то вспомнил, что несколько дней назад случайно набрел на старый торфяник посреди леса. Поначалу тот показался ему удручающе мертвым, пока Эрен не заметил белесый дым, который еле курился над давным-давно высохшим болотом. Неживой на поверхности, этот участок земли мог уже годами и даже десятилетиями медленно гореть изнутри, сантиметр за сантиметром разогревая и обугливая поверхность, и ждать — случайной ли искры, молнии или засухи, — чтобы воспламениться уничтожающим все на своем пути пожаром. Вот и незрелое робкое чувство к Микасе тлело в Эрене годами, погребенное под слоями других целей и желаний. Очень глубоко внутри оно мерцало красными углями, едва пробиваясь блеклым дымом на поверхность души и слегка разогревая сердце. Но теперь, в выцветшей пустоте его нутра с затаившимся там чудовищем, Микаса вдруг обрушилась на Эрена обжигающим суховеем¹, который своим жарким дыханием начинал раздувать угли. Каждый взгляд на нее иссушал, обугливал, накалял, курился сладким томительным дымом, который медленно пробирался в голову и все больше заволакивал дурманящей пеленой пустоту. Эрен смутно догадывался, что с ним происходит, но не мог этого принять, позволить себе потеряться в дымке из мыслей, снов и желаний. Однако бежать было некуда, тушить угли — поздно, поэтому единственное, что смог придумать Эрен — это дистанцироваться от Микасы. Меньше взглядов, разговоров и никаких прикосновений… а еще возвращаться решил позднее. — Так пока будет лучше, — запоздало ответил он. — Кому? — Тебе. — Это ты решил за меня? — Да. Микаса так и не подняла головы: — В детстве ты мне это говорил другими словами. «Как же ты мне надоела»… И все-таки они совсем не понимали друг друга. — Если бы! Микаса… — начал он, но осекся. Что тут скажешь? Разделенные парой метров единственные разумные существа на десятки километров окрест, они никак не могли переступить порог, за которым начиналась откровенность. Эрен молча встал, закрыл заслонку, чтобы не угореть ночью, и вытащил два одеяла, одно из которых накинул Микасе на плечи, чтобы не зябла, а вторым накрылся сам и уселся на свой матрас напротив нее. Долго сидел в задумчивости, потом все же выпалил в отчаянии: — Черт, я просто не понимаю тебя! В тебе как будто тоже сидит какой-то зверь и грызет изнутри, но я не могу его разглядеть. Скажи, что с тобой? Что я делаю не так? — Хочешь знать? — Ты спасла меня от ада, который я видел в воспоминаниях. Я обязан тебе всем. Весь мир обязан тебе. Вот почему я хотел бы помочь, но не знаю как. Подскажи. Чего ты хочешь, Микаса?! Она снова подняла голову. Посмотрела на Эрена, прикрытая одеялом и тенью словно черепашьим панцирем, и пробормотала: — Я хочу, чтобы ты смотрел не внутрь себя, а на мир вокруг. Замечал не только то, что под ногами. Хоть раз посмотри вверх, Эрен! Он ждал чего-то другого — конкретного, прямого ответа, — поэтому не смог скрыть досаду в голосе: — Да сдались мне эти серые тучи! Насмотрелся уже! Не хочу я на небо смотреть! Мне тебя… — хотел было сказать «достаточно», да испугался и закончил иначе: — Все-таки не понять. Эрен вздохнул, запоздало подумав, что глупо раздражаться на Микасу за то, что она не может сказать все честно и прямо, потому что сам такой же — спрятался от правды под покрывалом пустых слов. Внутри все бурлило. От недопонимания, недосказанности, недозволенных мыслей… От всех этих «недо-», в которых Эрен захлебывался и тянул за собой Микасу. — Я… Я тебя, наверное, пугаю. Хорошо, что не можешь залезть в голову, сбежала бы уже в ужасе от меня… — сказал он, окончательно потеряв в себе уверенность. Микаса мотнула головой: — И вовсе ты не пугаешь. Меня пугает только твоя пустота, и я не знаю, как ее заполнить. Скажи тогда и ты… Чего ты хочешь, Эрен? Если бы все было так просто… Эрен хотел забыть про чувство вины. Как оказалось, любая дорога на развилке судьбы вела его к угрызениям совести, уместив на одной чаше весов миллионы человеческих жизней, а на другой — судьбы его друзей и Парадиза. Эрен хотел избавиться от своей огромной силы, способной изменить мир. Избавиться навсегда, а не спрятаться вместе с ней в глуши. Эрен хотел стать свободным: от ненависти к несправедливому миру, от предопределенности своей судьбы, ядом травившей его последние четыре года, от проклятия Имир, от страха умереть, от самой смерти… А еще Эрен хотел быть с Микасой. Без оглядки на неумолимо исчезающее время. Без горького понимания, что за свое эгоистичное желание он кладет на жертвенный алтарь жизни всех элдийцев с острова… — Я просто хочу жить, — пробормотал устало. Жить без тяжелой ноши прошлого. Жить без возможности изменить будущее или хоть как-то повлиять на судьбу мира. Жить. Одно слово вместо сотен долгих фраз. — Эрен… Имя почти растворилось в шелесте ливня и шорохе сползшего с плеч одеяла. Всколыхнулся неподвижный воздух, и вдруг между Эреном и Микасой не осталось пространства: она нырнула к нему в руки так стремительно, что Эрен и сам не понял, почему Микаса вдруг оказалась в его неловких объятиях, а он ощущает ее теплое дыхание и ладони на своей груди. Пропали усталость, раздражение, чувство вины — для Эрена вмиг исчезло все. Остались только Микаса, шум дождя за окном и теплый полумрак от свечей. Внезапно он почувствовал себя дома. Укрытый от непогоды, тьмы, одиночества и всех страхов мира… Такое забытое, но такое приятное чувство. Потерявшись в мыслях, Эрен уткнулся носом в темную макушку и вдохнул знакомый с детства запах: — От тебя всегда так вкусно пахнет… — слетело с его губ нечаянное признание. — А у тебя вечно руки холодные… — отозвалась Микаса отголоском полустертого из памяти детского диалога, и Эрен ответил так же, как, наверное, и было в те далекие времена: — Согрей. Она немного помедлила, а затем грациозно извернулась и уже в следующую секунду прижалась спиной к его груди. Такого между ними в детстве точно не случалось — Эрен бы запомнил. Тем временем Микаса уже примостилась между его ног настолько непринужденно-обыденно, словно они каждый вечер проводили вот так вместе. Рядом. Будто его плечо было создано для ее чуть запрокинутой головы, а ее талия только и ждала его рук. У Эрена перехватило дыхание, и еще он, кажется, окончательно потерял последние крохи здравомыслия. Вот почему, когда ее ладони скользнули волнующим жаром вдоль его рук и накрыли прохладные пальцы, а затем с губ слетело невесомое: «Так?» — Эрен стиснул Микасу еще крепче, почти вжал ее в себя и шепнул на ухо: — Вот так. Она ответила уже знакомым ему судорожным вздохом. Но если тогда, в доме фермеров, Эрен ловил его кончиками пальцев, то теперь будто ощутил эту волну каждым нервным окончанием их соприкасающихся тел. Ведь это от нее так вздрогнули плечи Микасы, чуть больше прогнулась спина и напряглись на долю секунды мышцы живота, будто тоже вздрогнули. Это из-за нее Микаса стиснула его пальцы в своих и на мгновение уперлась ступнями в матрас, словно хотела бы оттолкнуться от него. В хижине стало невыносимо жарко. Точнее, жарко стало только Эрену, но ему казалось, что даже воздух вокруг него накалился до предела так же, как накалились его нервы и чувства. Он не знал, сколько они так просидели, но согласен был на вечность. А потом Микаса вдруг ойкнула и встрепенулась, а на щеку Эрена попали отрезвляюще холодные брызги. Он в недоумении чуть отстранился, наблюдая за тем, как она принялась вытирать свое лицо рукавом — капля угодила прямо в лоб, — а затем задрал голову и посмотрел наверх: — Да твою ж мать! Чертова крыша! — пробормотал обреченно, но потом почувствовал, как ласково ладонь Микасы стерла брызги с его щеки. — Сейчас какую-нибудь посудину принесу, — сказала она… …А потом внезапно улыбнулась Эрену. И эта простая улыбка Микасы с затаившимся на дне ее глаз счастьем показалась ему самым красивым из всего, что видел Эрен за последнее время.