Я хочу идти по твоей дороге

Микаса поставила ведро на старый пень у задней стены дома, вынула из солевого раствора случайно угодивший туда желтый листок и только потом взглянула на Эрена, который, кажется, вообще не обратил внимание на ее появление. Сосредоточенный и увлеченный, он занимался свежеванием трех зайцев, которые болтались привязанными за задние лапы к скобам как раз на уровне его глаз. Самая удобная высота для такой работы — папа всегда делал так же. Странно, но ни в детстве, ни сейчас, наблюдая за Эреном, Микаса не испытывала жалости или брезгливости к мертвым тушам. Может, потому что с младенчества привыкла к такому зрелищу, ведь отец никогда не запрещал ей смотреть, как разделывал мясо. Было ли это жестоко и неправильно по отношению к ребенку? Возможно. Однако именно благодаря детским воспоминаниям Микаса смогла восстановить в памяти цепочку последовательных действий. Рассказала Эрену, и тот внезапно загорелся идеей, после чего наделал петель, наставил их по ельнику вдоль заячьих троп и сегодня вернулся с первой богатой добычей. «Эрен загорелся»… Наконец-то Микаса увидела в его глазах хоть какой-то интерес… Будто родник пробился сквозь омертвевшую оболочку иссохшей души и напитал Эрена жизнью. И не только его. Едва заметный, но такой живительный ключ начал утолять и ее жажду. Жажду общения и простого присутствия рядом — ведь Эрен перестал убегать. Мысли и ноги больше не несли его в одиночество. Он не торопился укрыться в сизой мгле раннего утра, в чердачном затворничестве или в бездне своего внутреннего мира. Даже случайная встреча взглядов уже не вызывала в нем былую панику. А сегодня и вовсе сам впервые предложил сделать что-то вместе: «Микаса, займешься шкурами, пока я буду разделывать туши? Вдвоем быстрее получится». И вот теперь Микаса наблюдала, как Эрен ножом и пальцами отделяет мездру¹ от мяса с жировым слоем. И если починка крыши (которую он все-таки домучил пару дней назад) далась ему нелегко, то в охотничьих делах Эрен будто схватывал все на лету. Словно какие-то первобытные инстинкты направляли его нож под верным наклоном, правильным нажимом лезвия и подсказывали рукам, с какой силой можно стягивать шкуру, не повредив ее. Микаса смотрела и никак не могла оторвать взгляд от Эрена. Ее заворожило кровавое зрелище. И даже осень, что рассыпала золото по верхушкам деревьев, навесила на рябины алые гроздья ягод и зажгла багрянцем дикие яблони, даже набухшие шапки ледников, сверкающие в лучах солнца на горных пиках, и взбитые в пену облака восхищали сегодня Микасу меньше, чем окровавленные чуть ли не по локоть руки, сосредоточенный взгляд и расправленные плечи Эрена, освежевывающего зайцев. В его уверенных движениях и холодных серьезных глазах проступило нечто неуловимое. Новое для нее. Взрослое. Мужское. Перед Микасой в эту самую секунду стоял уже не растерянный, запутавшийся в себе и своей силе подросток… Микаса впервые увидела повзрослевшего Эрена. И этот незнакомый для нее юноша не нуждался больше в поддержке и защите, этот и сам мог защитить кого угодно… Мог бы крепко обхватить руками и обнять, спрятать от всех, согреть… сжечь своим жаром… Даже сердце заколотилось сильнее. Но откуда такая разительная перемена? Возможно ли, вдруг подумала Микаса, что кто-то из бывших носителей Атакующего титана тоже был охотником и теперь Эрен неосознанно пользовался его памятью? Какие же еще в таком случае знания или намерения тлели там, в горящих глазах чудовища, что затаилось внутри? Мог ли зверь управлять Эреном или Эрен теперь полностью контролировал его? И кем же тогда она восхищалась сейчас? Истинным Эреном или… Испугавшись своих мыслей, Микаса отвела взгляд и поспешила занять руки делом: сперва нужно было почистить мех, чтобы потом замочить его на несколько дней в солевом растворе. Работали молча и сосредоточенно. Когда первая шкура отправилась в ведро, а Эрен принялся за последнего зайца, Микаса наконец прервала молчание: — Соли еле-еле хватит на этих, — сказала она, взяла вторую шкуру и вывернула «чулок» мехом наружу. — Если и дальше планируем заниматься выделкой, то ее нужно будет много. Эрен откинул только что отрезанные заячьи уши к остальным двум парам: — Шкуры стоят дороже ягод. Так что принесу из деревни целый мешок соли, — ответил он. — Главное, чтобы у нас все получилось. — Это не так уж и сложно. А еще я завтра схожу к дубраве у того озера с журавлями, чтобы запастись корой для дубления. — Может, попытаться сделать петлю на лисицу? У нее шкура побольше. На шапку хватит. Микаса подняла голову и удивленно посмотрела на Эрена: — Хочешь себе лисью шапку? — спросила она, представив его на секунду в огненно-рыжем мехе в окружении сугробов. Получилось забавно. — Почему себе? Я вообще-то про тебя подумал… — серьезно ответил он, смахнув волосы со лба и оставив там бурую полосу от испачканных в крови рук, затем оглянулся на Микасу и, кажется, засмущался, вмиг растеряв всю свою «мужественность» и снова став привычным Эреном: — Ну… Если ты, конечно, ничего не имеешь против лисьей шапки на зиму. — У мамы тоже лисья была… — пробормотала Микаса в ответ, отчего-то тоже смутившись. — А в Шиганшине, помнишь, какие зимы мягкие? У нас с Армином… — Эрен резко замолчал, поняв, что невзначай коснулся болезненной темы друзей. Однако отвернулся от Микасы и все-таки закончил: — Из меха разве что помпоны на шапках были… Впервые после того, как они сбежали, имя кого-то из друзей было произнесено вслух. Микаса держала слово и ни разу не пыталась завести разговор, Эрен делал то же самое. Но теперь по его мимолетной реакции она поняла, что терзаются они одинаково. — Я помню, как ты шапку не любил носить, — сказала она, выпрямившись, и тут же схватилась за висок — голову резанула боль, а в глазах потемнело. — Она кололась, — проворчал Эрен в ответ. — И я в ней казался малышней. Микаса стиснула зубы от второго раскатистого удара по виску и закрыла глаза: — Ты и был тогда малышней, — ответила тихо, боясь шевельнуться. — Сама-то… — хмыкнул где-то еще совсем далеко Эрен, а через пару секунд вдруг оказался рядом и обхватил рукой за плечи, поддерживая. — Микаса? — позвал взволнованно, а затем подвинул ногой ведро на край и усадил ее на пень. — Все хорошо, — через силу произнесла она. Виски наполнились пульсирующим свинцом, а к горлу подступила тошнота: от Эрена пахло кровью и сырым мясом. — Просто голова вдруг разболелась. — Оставь все. Я сам с последней шкурой разберусь. Иди в дом отдохни. Микаса осторожно подняла веки. Эрен сидел перед ней на корточках и с тревогой вглядывался в ее лицо. — Нет. Лучше с тобой посижу, — она попыталась улыбнуться, но получилось наверняка вымученно. — Не хочу в одиночестве. — Иди. Я закончу и тоже приду домой. — Не так уж часто в их разговорах Эрен называл хижину домом. — Погода все равно портится, не хочу мокнуть сегодня под дождем где-нибудь снаружи. Серая хмарь окончательно заволокла небо ближе к вечеру, однако так и провисела над головой до самой ночи, не разродившись ни каплей дождя. И, конечно, стемнело раньше обычного. Похолодало. Наполнило душу неясной тревогой от того, что мир погрузился в абсолютную тьму. Микаса не любила такие беззвездные и безлунные ночи. Без зажженной свечи только и оставалось, что на ощупь пробираться по хижине — даже квадрат окна сегодня не выделялся во мраке, хотя Микаса и пыталась, устроившись ко сну на своем матрасе, разглядеть его очертания в темноте. Напрасно. Так и заснула. А когда открыла глаза, то первым, что увидела, оказался широкий клин птиц, летящих в сторону Стены Мария. Микаса стояла на холме у дерева. Вся окруженная светом яркого весеннего солнца, она смотрела вдаль и ждала с все возрастающим восторгом, когда же птицы пролетят над Стеной: свободные, серые… большие… Слишком большие. И слишком серые. Нет. Серебристо-стальные. Слишком правильные в своем птичьем строе… Восторг сменился недоумением, а затем и тревогой. Микаса неожиданно поняла, что ошиблась. К Стене Мария летели вовсе не птицы — широкой и правильный строй невиданных серебристых «кораблей» плыл по небу над Парадизом. Зловеще и бесшумно. — Эрен, что это? — Микаса оглянулась и неуверенно позвала второй раз: — Эрен? Но его нигде не было — холм оказался пуст. Разве что птицы галдели в листве над головой да ветер играл с подолом длинной юбки, трепал концы шарфа и перебирал ее волосы. Микаса стояла в одиночестве у дерева и смотрела, затаив дыхание, как овальные пятна теней неторопливо переползли через серую ленту Стены Мария и все так же бесшумно двинулись клином по пестрому разнотравью луга в ее сторону, оставляя после себя лишь обуглившиеся полосы выжженной дотла травы. Будто огромные прожорливые гусеницы ползли вперед и тащили за собой смерть. Ничего кроме смерти… Предчувствие беды сковало Микасу сонным параличом. Умолкли птицы, притих ветер, не шумела больше листва. И наступившая вдруг тишина напугала ее еще сильнее. Захотелось крикнуть, сказать… хотя бы шепнуть что-нибудь, лишь бы разрушить это зловещее молчание мира… Она открыла было рот, но не смогла произнести ни звука — Микаса только и могла, что наблюдать за ползущими к ней «гусеницами»… Однако в следующее мгновение кто-то встал рядом с ней. Кто-то свой. Родной. С кем было не так страшно смотреть на пугающие тени… Превозмогая себя, она с трудом повернула голову: — Армин! — выдохнула с облегчением. Армин ничего не ответил. Прикрыв рукой глаза от слепящих лучей, друг смотрел на серебристый клин в небе. Не моргая. Напряженно. С горькой грустью в глазах, наполненных бликами солнца, небесами… и страхом. — Началось, — сказал он со вздохом. — Что началось? — спросила Микаса, но ответ получила не от него. Командор Ханджи остановилась рядом с Микасой с другой стороны: — Последняя война за Парадиз, — ответила она ей, а может, лишь озвучила свои мысли для Армина. Тень флагманского «судна» начала карабкаться по холму. — Мы ждали их с моря, но они пришли с неба. — Голос Армина был усталым и печальным. — Гляди, Армин, — Ханджи тоже смотрела вверх, и казалось, что ее очки горят желтым пламенем. — Вот так в сиянии солнца умирает наше будущее. Армин опустил взгляд. Заметил, что первая тень почти добралась до них, поэтому повернулся к Микасе и Ханджи. — Командор, надо спешить, — сказал серьезно и отступил назад, а потом развернулся и быстрым шагом направился к своей лошади. Вторая лошадь тревожно переминалась с ноги на ногу рядом. Откуда они тут взялись? Как Микаса их не заметила? Да и какая разница? Армин уже забрался в седло и ждал чуть замешкавшуюся Ханджи. — Стой! — Микаса отвернулась от тени, кинулась к Армину, только вот ноги не слушались и ей приходилось словно пробираться через толщу воды. Каждый шаг давался с неимоверным усилием. — Погоди, Армин! Почему все так?! — закричала она в отчаянии и страхе. Лошадь всхрапнула и дернулась в сторону, но Армин хлопнул ее по шее, успокаивая, пригладил гриву, а затем в последний раз взглянул вперед — куда-то за Стену и линию горизонта — и его губы расползлись в знакомой доброй улыбке: — Эрен, Микаса, надеюсь, что хотя бы у вас все хорошо, — сказал он, а потом, понукнув кобылу, пустил ее в галоп с холма в сторону Стены Роза, и лошадь с Ханджи последовала за ним. — Армин… — на глазах Микасы выступили слезы. Она хотела бы броситься следом, догнать, задать еще тысячу вопросов… Она хотела бы извиниться, сама не помня за что… За себя. За Эрена. За них обоих… Хотела бы… Однако потом ее накрыла тень, и Микаса беззвучно закричала… Хотела закричать… Хотела бы закричать от боли и ужаса, но из горла вырвался лишь надрывный, захлебывающийся в агонии хрип. Горло и грудь вспыхнули нестерпимым жаром, и она, обжигая до мяса ладони, вцепилась… дернула… рванула с себя горящий шарф, который рассыпался в ее пальцах сотнями мгновенно потухших искр и оставил на руках лишь ожоги да хлопья золы — такой же мертвой, как и сожженная трава под ногами, такой же черной, как уродливый обугленный ствол дерева, от которого не осталось ничего, кроме выгоревшего ствола. Над головой вновь засияло солнце — тень медленно поползла вниз с холма вслед за несущимися прочь лошадьми. — Быстрее, — зашептала Микаса, уже наперед зная, что бег наперегонки со смертью проигран. Она зажмурила глаза, лишь бы не знать… не видеть ничего… Довольно! Достаточно! Хватит! Не помогло. Взметнулась красными искрами пелена перед глазами и рассыпалась в разные стороны кровавыми брызгами. Повсюду смерть. Повсюду кровь. Кровь окропила брусчатку, собралась в багровые лужи под мертвецами на главной площади столицы Парадиза и расползлась под сапогами военных. Микасу со всех сторон окружили марлийцы. Они не обращали внимание ни на нее, ни на покойников под ногами — их усмешки, взгляды, перекошенные от омерзения и триумфа лица были устремлены в одну сторону. Туда, куда ни за что не хотела смотреть Микаса. Однако неведомая сила будто сама повернула ее голову влево. — Нет!.. Она не могла закрыть глаза или отвернуться. Она могла только смотреть. В мельчайших подробностях видеть болтавшихся на виселице трех мертвецов: Жана, Леви и Сашу… Они висели там так же, как висели где-то совсем недавно туши зайцев, которым Эрен содрал шкуру и вспорол животы… Мерно раскачивались на уровне глаз Микасы. Да… Так удобней всего… Удобней… для чего? «Эрен… Где же ты? Ты тоже видишь это?» Никто не ответил. Где-то над головой хрипло каркнул ворон. Расхохотался рядом марлийский солдат, высунув язык в попытке изобразить одного из висельников. Кто-то из прохожих пнул мертвеца, попавшегося под ноги. Микаса нашла в себе силы, чтобы отвернуться, но там, за ее спиной, тоже не нашла ни Эрена, ни спасения. Щуплый белобрысый гигант с детскими чертами лица сжимал в кулаке чье-то неподвижное тело, смятое пополам. Позвоночник был сломан, а вся одежда и волосы испачканы в крови… — Армин… — всхлипнула Микаса, давясь от ужаса и слез. «Эрен! Почему так вышло?!» Она снова зажмурила глаза. Закрыла руками уши. Упала на холодную и бурую от крови брусчатку, а вокруг нее калейдоскопом закружились искры-образы… Хистория с ревущим навзрыд младенцем, которого с силой отнимали у нее чьи-то окровавленные по локоть руки… Лежащий навзничь Конни… Черный дым горящих деревень… Траурный набат по погибшим… Мертвые дети… Девятиконечная звезда на повязке… Чей-то сапог, наступивший на очки командора Ханджи… Пепел и во́роны… Втоптанные в грязь «крылья свободы» на зеленом сукне плаща… И небо. Сияющее весенней лазурью небо над поверженным и захлебнувшимся в крови Парадизом… «Эрен!» — Микаса! Она открыла глаза и резко села, вырванная своим именем из сновидения. В горле застрял ком из рыданий, сердце рвалось наружу, а дыхание превратилось во всхлипы. В темноте ничего не было видно, и Микаса, еще не проснувшись, первым делом вцепилась в сложенный рядом с матрасом шарф. На месте. Целый. Все такой же мягкий и теплый… — Эрен! — испуганно и сипло позвала она в темноту, готовая вскочить и бежать к нему. — Тебе приснился кошмар, — раздался его голос где-то совсем рядом; гораздо ближе, чем она думала. И Микаса, всхлипнув, потянулась к голосу, обвила Эрена за шею обеими руками и замерла, боясь упустить, потерять и никогда больше не найти. — Эрен… Такой живой. Такой нужный ей сейчас… Нужный больше, чем воздух, чем сон, чем весь мир… Он чуть подвинулся вперед, чтобы усесться поудобнее и не опрокинуться вместе с Микасой на спину под ее напором. Шумно выдохнул в непроглядной тьме пасмурной ночи и все-таки обнял в ответ. — Я здесь. С тобой, — успокаивающе и почти невесомо провел ладонью вдоль позвоночника, словно опасался прижать ее слишком сильно. Словно она была сделана из бумаги и Эрен боялся навредить и все испортить. Микаса заговорила торопливо, чтобы поскорее выплеснуть… исторгнуть свой ужас наружу: — Мне приснилось, как огромные сияющие… — она не знала, как это назвать, чтобы Эрен понял, — корабли… летели над Парадизом. Отливали серебром в лучах солнца. И в них были люди. Много людей. А еще оружие. Но Эрен понял. Его рука, поглаживающая ее спину, вдруг замерла, и чуть сжались пальцы на пояснице: — Это называется дирижабли, — ответил он после недолгой паузы. — Отец видел один такой в детстве… И я видел в его воспоминаниях. — Они все разрушили. Заполонили титанами города, подожгли деревни… Для них не было разницы между детьми, женщинами и мужчинами — для всего мира это были дьяволы с острова… — Микаса не удержалась и всхлипнула. — Были. Эрен снова вздохнул: — Это всего лишь сон. — Армина скормили какому-то мальчишке. Командор Ханджи, Жан, Саша, Конни, даже капитан Леви… Все мертвы… — Микаса… — он снова принялся гладить ее по спине, — ты же сама говорила мне, что Армин и Ханджи что-нибудь обязательно придумают и не допустят такого. — Да, придумают… — согласилась она и спряталась от кошмара в словах и объятиях Эрена, хоть и понимала, что это всего лишь сладкая и желанная ложь, потому что он и сам не верил в нее. С самого начала не верил. На чердаке завывал в щель ветер, и его протяжный монотонный свист навевал на Микасу дрему едва ли не сильнее, чем движения рук Эрена, чем его дыхание в ее волосах и кромешная тьма вокруг. Кошмар тускнел. Веки слипались. Эрен водил ладонями по спине, и их согревающее тепло растекалось по расслабленному телу приятной негой и сладкой тягучей патокой. Путалось сознание. Рушились стены самоконтроля… Почти заснувшая Микаса и сама упустила момент, когда ее пальцы нырнули в волосы на затылке Эрена и устроили там беспорядок: то поглаживая, то зарываясь вглубь и выныривая обратно. Упустила момент, когда они оба перестали дышать спокойно и размеренно. Упустила момент, когда руки, которые еще недавно успокаивали и усыпляли, вдруг разогнали весь сон, участили сердцебиение и растревожили… взволновали… позволили себе гораздо больше, чем когда-либо. Нет. Не руки. Эрен позволил себе. Пока его ладони все еще скользили по ее спине, сминая тонкую ткань рубашки в складки, большие пальцы намеренно или случайно перебрались на бока. Пересчитали там все ребра снизу вверх и вдруг забрались на грудь. И судя по тому, как резко и протяжно выдохнул Эрен, как вдруг прижал Микасу к себе на несколько секунд и как неторопливо эти пальцы очертили широкую полудугу из его любопытства, все-таки это не было случайностью. Слишком волнительно приятно, чтобы снова заснуть. Достаточно, чтобы окончательно потерять голову. Вот почему, когда обе руки Эрена вновь сбежали к позвоночнику, Микаса чуть отстранилась и прошептала во внезапном порыве вырвавшихся из глубин мыслей: — Останься здесь со мной. Кажется, у Эрена пропали слова. Он что-то довольно проурчал в ее волосы, а затем неожиданно встрепенулся, будто только что и сам очнулся от своих грез, а может, вынырнул из полудремы. — Нет, — произнес вдруг твердо и категорично, а после и вовсе взял ее руки в свои и высвободился из объятий. — Это же все из-за кошмара, да? Эрен с ледяной решимостью уложил Микасу на спину. Правда, так и не выпустил запястья из хватки сжатых ладоней, зато буквально припечатал руки по обе стороны от ее головы и чуть ли не навис сверху на своих вытянутых. Микаса, ощутив спиной прохладную простынь, наконец окончательно проснулась и поняла, насколько же ей было жарко все это время. И даже сейчас, когда их с Эреном разделила тьма и безопасное расстояние, воздух между ними будто раскалился до горячих углей. И черт, как же ей хотелось сгореть в этом огне, а не замерзнуть насмерть на холодной простыни в одиночестве и темноте. — Когда мне в детстве снились кошмары, ты всегда оставался… — прошептала она тихо, и Эрен ответил ей таким же шепотом, склонившись ниже, чтобы услышала: — Я больше не хочу как в детстве, Микаса… — Так двояко, так непонятно. — Спи. — Тогда… Тогда не как в детстве. Просто останься, — чуть ли не умоляюще прошептала она в темноту и в следующее мгновение почувствовала, как он невольно сжал ее запястья и с еще большей силой вдавил их в жесткий матрас, перемещая свой центр тяжести. Словно опасался, что Микаса высвободит руки и тогда он точно не сможет уйти… не захочет. Но он ведь и сейчас не хотел? Иначе не склонялся бы над ней так низко… не дышал бы так порывисто… не сжимал бы с таким остервенением ее запястья. — Да ты сама не понимаешь, о чем просишь, — наконец сказал Эрен, сглотнув, а затем все-таки разжал пальцы и отстранился от Микасы на безопасное для них обоих расстояние — отполз на свое место, оставив ее в неутоленном тлеющем и тающем внутри ожидании… Его дыхания. Его шепота. Его касаний. Его рук. Его присутствия… Но Эрена больше не было рядом… Микаса натянула одеяло и отвернулась, ощутив себя брошенной и ненужной в тишине остывающего дома. Такой же одинокой, как в недавнем сне. Во внезапном порыве притянула к себе шарф и прижалась к нему щекой — хотя бы так… Неужели Эрен действительно думает, что она ничего не понимает? — Понимаю, Эрен, — ответила ему запоздало. Он не услышал или проигнорировал ее слова: — Попробуй заснуть. Я посижу рядом, если тебе вдруг снова приснится что-то страшное.