Я хочу идти по твоей дороге

Эрен появился на пороге хижины вместе с ливнем, темнотой и молчанием. Тьму и потоки воды он, конечно, оставил там, за закрытой дверью, а вот запах дождя и безмолвие тут же вплелись невидимыми узорами в клубок света от свечи, смешались с ароматами мяты и мясной похлебки, которую Микаса, не сказав ни слова, поставила перед Эреном на стол. Он едва кивнул в ответ, уронив несколько капель с мокрых волос, и без особого желания взялся за ложку. Отрешенный. Просветленный. До самых костей выскобленный от эмоций. Эрен напомнил Микасе белый лист бумаги: пустой и чистый. Поэтому любой разговор, касание или взгляд неминуемо оставили бы на нем сейчас грифельный отпечаток, заполнили бы каракулями чужих мыслей, набросками чуждых ему образов… Ведь бумага примет все, что на ней напишешь. И Микаса не спешила. Ни взгляда, ни слова, ни касания — ничего. Эрен отрисовывал внутри себя лишь росчерки дождя в темных провалах окон и обнимающее тепло растопленной печки. Он молча ел горячую похлебку и наблюдал, как стекает со свечи воск, пока Микаса хлопотала с ведрами и водой. Безмолвие не тяготило. Оно успокаивало. Ведь Эрен наконец вернулся, разорвав ее путы одиночества и переживаний. Он был здесь. Рядом. С ней. Они снова были вместе в этом огромном мире. И это было главным. Микаса заметила, с каким рвением, сам того не осознавая, Эрен все-таки добрался до дна чашки. Еще бы, почти сутки голодом. Его движения перестали быть вялыми, разве что взгляд по-прежнему блуждал где-то там, за гранью материальной реальности: в мыслях, чувствах и собственной бездне с черным абрисом чудовища на белоснежном фоне. Куда ж без него… без этой огромной, едва контролируемой титанической силы, которая все это время толкала Эрена вперед, не давала ему покоя и смирения… которой не нужны были ни любовь, ни дружба, ни верность. В Эрене Йегере жила сила, которой было чуждо все человеческое. Но Эрен — не чудовище. Эрен — человек с чудовищем внутри. И единственный путь совладать с монстром — убить обоих… Ни за что! Она бы никогда, ни при каких обстоятельствах не посмела… или?.. Испугавшись собственных мыслей и резко оборвав цепочку размышлений, Микаса повернулась к Эрену, дождалась, пока он допьет чай, и бросила строго: — А теперь раздевайся. То ли от звука голоса, так внезапно расколовшего тишину, то ли от смысла сказанного Эрена будто молнией ударило. Он, еще мгновение назад апатично созерцающий кружку, вдруг резко выпрямился, а его погруженный в себя взгляд вспыхнул удивлением, метнулся к Микасе — словно он только сейчас ее заметил, — затем невольно соскочил на пол за ее спиной в поисках матрасов, которые она еще не успела расстелить ко сну, и снова вернулся к ней. — Что? — недоверчиво спросил Эрен, видимо решив, что все-таки ослышался. — Промок же насквозь. Я тебе воды нагрела, — объяснила она, кивнув в сторону печи, где в полутьме парило большое корыто с горячей водой. — А, ты об этом… — окончательно смешался Эрен, но, кажется, даже выдохнул с облегчением. — Ладно. Наконец вырванный из глубины своих мыслей, он принялся разглядывать лохань¹, которую Микаса вчера нашла на чердаке, а сегодня днем уже успела опробовать это блаженство на себе. — Когда вернусь, чтобы внутри сидел, — сказала она и только сейчас сообразила, что Эрен вообще не замечал корыто до тех пор, пока она на него не указала, а значит, наверняка понял слова про раздевание абсолютно неверно. По щекам расползлось тепло, и Микаса, схватив оба ведра, поскорее выскочила за дверь: на крыльцо дождливого вечера. В прохладу, темноту и шуршание поливаемой ливнем хижины. И пока стекающая с крутого ската вода наполняла ведра, она все вглядывалась в мглу сентябрьской непогоды, обхватив себя руками, чтобы укрыться от холодных брызг. Правда, чем дольше пыталась рассмотреть хоть что-то в сплошной пелене дождя, тем враждебней ей казалась тьма и тем сильнее хотелось вернуться в дом. К теплу и уюту. Микаса грустно улыбнулась и мазнула взглядом по еле светящемуся окошку у двери. Поразительно, насколько же они с Эреном все-таки разные. Ему с самого детства было тесно за Стенами, а ей сейчас для счастья с лихвой хватило бы этого маленького домика, спрятанного в горах. И если будущее — такое же темное и беспросветное, как окружившее ее ненастье, то хижина — их с Эреном настоящее с занавесками на окнах и запотевшими стеклами, с запахом мяты и готовым ужином. Настоящее, в котором они пока еще могут укрыться от кровавого дождя предстоящей борьбы, какой бы она ни была: с собственной совестью ли или с человеческой ненавистью. И не ей выбирать дорогу, по которой идти… Перед возможностью забраться в горячую воду Эрен, конечно, устоять не смог, поэтому, когда Микаса вошла в дом, уже утопил себя в корыте — только колени да верхняя часть торса с откинутой головой и виднелись над деревянными стенками огромной посудины. От воды поднимался еле видимый в сумраке пар, а от закрытых глаз так и веяло покоем. И Микаса чуть было не поддалась сиюминутному порыву: обнять бы Эрена, обхватить озябшими ладонями да прижаться к покрытой испариной коже. Провести так целую вечность… вечность длиной в четыре года… Однако вместо этого лишь уселась на медвежью шкуру спиной к корыту и уложила рядом с собой охапку календулы. Уже взялась за нож, когда Эрен задал вопрос, который сразу разбил иллюзию умиротворения о суровую реальность: — Микаса, скажи, ты ведь тоже хочешь остаться здесь? Да. Тысячу раз да. Да! Да! Да, черт возьми! Она тоже хотела бы остаться здесь! Как и он. Но, кажется, как и он, в этот момент поняла, что все уже решено… что все было предрешено с того самого момента, когда Эрен узнал истину, и с того самого мига, как рассказал ее Микасе. А значит, можно наконец с облегчением высказать то, что терзало ее… его… их обоих все это время. То, что они оба так боялись произнести вслух. — Дело не в том, что я хочу… — ответила Микаса и, стиснув крепче нож, рубанула лезвием по стеблю. — Дело в том, чего я не хочу, Эрен. Не хочу, чтобы Армин, ребята и весь Парадиз стали расплатой за наш побег. И я знаю, что ты думаешь точно так же. Эрен долго молчал — ни шороха, ни вздоха за спиной, — а потом все-таки произнес: — Вся жизнь — череда выборов, которые приводят нас к тем или иным возможностям. Нет правильного или неправильного выбора, но за каждое свое решение мы платим цену невыбранного пути. Послышался всплеск, и в следующее мгновение две руки обхватили Микасу за плечи. Сильные, мокрые и горячие, они потянули ее откинуться назад, пока напряженная спина не уперлась в деревянный бок корыта. — Микаса, — выдохнул Эрен в волосы на затылке, — я не хочу, чтобы последствия моего выбора привели к уничтожению всего того, за что мы боролись. Не хочу, чтобы наше с тобой решение обесценило усилия и жизни всех тех людей, которых уже нет. Все годы сражений с гигантами, все смерти и жертвы ради будущего — что это как ни желание всех элдийцев жить свободно, без страха и ненависти? Потому что мир принадлежит нам по праву рождения так же, как и остальным людям внешнего мира. Элдийцы с острова не хуже и не лучше других. Мы все родились в этом мире. Поэтому я не понимаю… не хочу понимать и никогда не приму, почему я, ты и все остальные должны погибнуть по чьей-то прихоти. Будь то желание марлийцев… да хоть желание всего остального человечества. — Руки сжались в кулаки. — Не позволю. Его голос ни разу не дрогнул, не взвился ввысь экспрессией и не упал вниз от отчаяния. Сомнения, сожаления, бессилие перед собственной судьбой — все это осталось там, за дверью хижины в прошлом. Шторм внутри стих, штиль и ясность воцарились в душе Эрена. Он говорил так ровно и спокойно, словно повторял заученный наизусть текст. Наверное, так и было… сколько раз ему пришлось рассуждать об этом с самим собой, прежде чем сказать вслух… Чудовище внутри скалилось в победной усмешке. Впереди снова маячил путь борьбы, ведь Эрен хоть и принял ненависть человечества, но не смирился с приговором, который мир вынес «демонам с острова». — Прости меня, — тем временем сказал он и крепче стиснул Микасу в объятиях. — За что? — спросила она почти равнодушно. Кажется, в ней, как и в вернувшемся Эрене, теперь тоже не осталось ни одной эмоции. — За то, что не могу оставить Парадиз на растерзание марлийцам… За то, что не могу послать весь мир к чертям… За то, что не смогу осуществить твою мечту об этом доме в горах, Микаса. Они оба должны были злиться и ненавидеть каждого в этом гнилом несправедливом мире, который был так безжалостен к ним. Но они оба так бесконечно устали от всего. Микаса только сейчас поняла, что до сих пор держит в одной руке цветок, а в другой сжимает рукоять ножа, поэтому медленно разжала пальцы — теперь это все не имело значения. Ни календула на зиму, ни мята, ни шкуры… Даже эта хижина. К черту ее. Единственное, что боялась потерять Микаса — то хрупкое счастье на двоих, которым был наполнен этот дом. — Разве я тебе говорила, что мечтаю о хижине в горах? — спросила она и отвела взгляд в сторону черноты за светлой занавеской. — Я ведь сказала тогда, в шатре, что больше всего на свете хотела бы прожить всю оставшуюся жизнь в спокойствии и мире с тобой, Эрен. И знаешь, мне спокойно в любом месте, когда ты рядом… И не важно, каким оно будет: эта хижина, шатер беженцев или казарма на Парадизе. — Микаса замолчала. Разговаривать больше не хотелось. Расстраивать Эрена своим потухшим голосом — тоже. Вот почему она отвела его руки от своих плеч и сказала: — Мойся, а то вода остынет. И пока Эрен молча отмывался от пыли и грязи, Микаса, чтобы хоть чем-то заполнить накрывшие ее усталость и безразличие, плела венок из календулы. Старательно и аккуратно прикладывала один цветок к другому, связывала, перекручивала, расправляла стебли. Вслед за Эреном пыталась рисовать на пустом холсте своей души цветами, язычком пламени свечи, шумом дождя, плеском воды, запахом мяты, ароматом мыла, брызгами, теплом и спокойствием. Не помогало. И чтобы окончательно не потеряться внутри своей опустошенности, Микаса снова заговорила: — Как думаешь, нас еще ищут или все вернулись на остров? — спросила она, услышав шорох за спиной от того, что Эрен натягивал штаны и рубашку. — Наверняка ищут… — ответил он и хмыкнул: — А Леви уж точно спит и видит, как разукрасит мне лицо сапогом за побег, когда мы с ним встретимся снова. — Значит, завтра? — Если дождя не будет. В дождь сложно идти по бурлящей реке, можно поскользнуться. Да и тебя мочить весь день не хочу… Эрен опустился на шкуру рядом с Микасой, не сводя с нее взгляда. В накрывшей хижину тишине ливень за окном показался ей громче, яростнее, но в то же время она впервые хотела, чтобы он не заканчивался. Ни завтра, ни послезавтра — никогда. Глупое желание, а чудес не бывает. Микаса стянула оба конца венка и принялась их завязывать, вслушиваясь в траурный марш капель по стеклам, пока Эрен безмолвно наблюдал за движениями ее рук. — Микаса, — позвал он, когда она закончила. Микаса повернулась на зов. Эрен впервые после своего возвращения смотрел на нее так прямо и открыто. В его глазах отражалось пламя свечи и мягко тлело беспокойство. Первая и единственная эмоция, которая вызрела и расцвела на бумаге его души. Наверное, он ждал другой реакции от своего выбора. Наверное, нарисовал в воображении нелегкий и долгий разговор, вот почему сейчас пытливо и внимательно смотрел в глаза Микасы, как будто хотел прочесть все ее мысли и чувства. Вместо того чтобы думать о булыжнике ответственности, который только что взвалил себе на плечи… вместо того чтобы снова упасть на дно ямы отчаяния… вместо черных мыслей о своем будущем Эрен беспокоился о каких-то пустяках: волновался за Микасу. И эта тревога в его глазах вдруг наполнила ее силой. Вдохнула жизнь и зажгла свет внутри. Растопила холодное сердце. В порыве благодарности и тронутая проявлением заботы, Микаса водрузила на темную макушку Эрена венок и только после этого вспомнила, как он в детстве морщился от таких подарков. «Я же не девчонка, чтобы в цветах ходить!» Но сегодня Эрен не стал сопротивляться и стягивать оранжевый обруч из солнц со своей головы. Он лишь беззлобно усмехнулся и снова повторил: — Микаса, — словно ему нравилось произносить ее имя. — М? — Дай мне нож. — Зачем? — спросила Микаса удивленно, но выполнила просьбу, а затем вздрогнула, едва не вскрикнув, потому что Эрен, тут же крепко сжав кожаную рукоять в левой руке, замахнулся и безжалостно полоснул себя по второй ладони. В неярком пламени всколыхнувшейся от движения воздуха свечи запрыгали сбоку две тени, на ладони показалась темно-бурая длинная полоса свежей раны, вязкий ручеек крови покатился вниз и несколько капель сбежали на медвежью шкуру. — Эрен, ты чего задумал?! — испуганно спросила Микаса, не в силах оторвать взгляд от пореза, по которому проскочил электрический разряд — напоминание о том, что в Эрене таится мощь двух титанов, о которой они оба почти не вспоминали здесь, в горах. — А теперь ты, — сказал Эрен вместо ответа, протянув ей окровавленную ладонь. И когда она вложила туда свою руку, уже догадавшись, что сейчас произойдет, так же безжалостно рассек лезвием ее кожу, подождал, пока скатится первая капля крови, и только тогда сцепил их руки в замок. Микаса поморщилась от боли и подняла взгляд на Эрена. Промеж его нахмуренных от серьезности бровей залегли глубокие тени, а глаза казались почти непроницаемо черными и бесконечно глубокими. Такой собранный, решительный взор и сжатые в тонкую полоску губы… нож, кровь, сцепленные пальцы… пульсирующая от пореза боль и тревога от того, что будет дальше… но в то же время оранжевый венок на голове — словно напоминание, что Эрен не тот, кто принес в жизнь Микасы только боль и кровь, Эрен — тот, с кем она поняла, что мир еще и прекрасен. — Микаса, — выдохнул между тем Эрен имя в третий раз и посмотрел ей в глаза. Он заговорил неторопливо и торжественно. Так серьезно, словно вновь произносил слова присяги. — Пока я жив, обещаю быть рядом с тобой, защищать тебя и дать тебе все лучшее, что есть во мне. И этих слов не преступлю, не нарушу, не предам. Да будет так. И Микаса, тронутая до глубины души, расплылась в улыбке. Смущенная, растревоженная, взволнованная, она поверила этой детской игре в клятвы и подхватила ее правила. — Эрен, пока я жива, — заговорила она, глядя ему в глаза, — обещаю быть рядом с тобой, заботиться о тебе и идти за тобой, куда бы ни вел твой путь. И этих слов не преступлю, не нарушу, не предам. Да будет так. Эрен тоже улыбнулся. Довольный. По-мальчишески гордый, по-мужски собранный. А затем, так и не разжав сцепленных рук, наклонился к Микасе и коснулся ее губ своими. Такой неторопливый и такой мягкий в поцелуе, что Микасу внезапно переполнила нестерпимая нежность, которая стерла все страхи, тревоги и неясность будущего. В этом отрезке времени длиною в один-единственный вечер у нее был дом. И семья. И Эрен. И ей было достаточно этого, чтобы снова почувствовать себя счастливой. Вот почему она обхватила свое счастье руками за шею и потянула к себе. Ее счастье. Ее Эрена. Целующего так сладко, обнявшего в ответ так крепко, прижавшего ее к себе так тесно… Такого родного. Такого любимого… И когда Эрен оторвался от ее губ, а затем, отстранившись, открыл глаза и снова взглянул на Микасу, она притронулась к его щеке. Едва коснулась скулы пальцами. Ласково и осторожно как никогда прежде, будто боялась расплескать переполнявшую ее сейчас любовь, которую никак не могла выразить словами. Зато это попытался сделать Эрен. — Я те… — начал было он, но вдруг осекся, смутился и продолжил, как показалось Микасе, совсем не так, как хотел сначала: — Я тебя часто вспоминал на ферме… — Эрен обреченно вздохнул и взлохматил пятерней волосы: — Черт… постоянно думал о тебе… — Я тоже соскучилась, — улыбнулась она и убрала руку от его щеки. — Особенно по ночам думал… — продолжил он свою мысль, и его взгляд опустился на ее губы. Микаса и сама не поняла, куда пропала ее сладкая неторопливая нежность и почему вместо того, чтобы встать и пойти выливать воду из корыта, она вдруг снова оказалась в объятиях Эрена, который бесцеремонно развернул ее к себе спиной и усадил на колени, тут же смяв ее губы в таком глубоком поцелуе, что спутались не только их языки, но и все мысли в голове Микасы. Упал с головы венок из календулы, шум дождя заглушило дыхание обоих, а завтрашний день и весь мир вместе с ним перестали существовать. И кажется, для двух людей в затерянной хижине остались только здесь и сейчас. — Теперь твоя очередь раздеваться, — пробормотал Эрен, взялся за первую пуговицу ее рубашки и принялся расстегивать их одну за другой, пока Микаса ловила его прерывистое дыхание на своей шее вместе с влажными чувственными поцелуями, которые оседали облаком тающей сладости внизу живота. Она мало знала о том, что должно происходить между мужчиной и женщиной в такие моменты. Ей всегда думалось, что в темноте под одеялом и лицом друг к другу — так правильно… так прилично… так делают все. Поэтому именно так Микаса всегда это и представляла. А то, что сейчас происходило между ними, казалось ей до неприличия развратным. Безнравственным. Неправильным. Так только в борделях, наверное, и бывает — когда при свете, когда девушку садят к себе на колени, да еще и спиной… Когда с такой неистовой жадностью целуют везде: в губы и в запястья, в щеки и в шею… даже в волосы и дальше вниз — вслед за тканью только что расстегнутой и теперь стянутой с плеч рубашки. Целуют каждый позвонок, до которого смогли дотянуться губы, пока белый в пятнах от кровавых ладоней хлопок не оказался на полу. И остальная ее одежда… и пахнущая мылом и чистотой рубашка Эрена — туда же в бесформенную кучу. Так распущенно было позволять Эрену видеть ее такой, прикасаться к ней такой… Черт, смотреть вместе с ним, как ладно уместилась ее грудь в его ладонях и, черт, как это оказалось до одури приятно для них обоих, судя по тому, с каким громким протяжным вздохом Эрен выдохнул имя, сжав ее грудь первый раз… и как она, не в силах совладать с собой выгнулась от наслаждения, запрокинув голову и закрыв глаза. Непристойно. Неправильно. Распущенно! Но, ох, как же сладостно приятно… Как же хотелось еще поцелуев. Черт! Наверное, Микаса должна была сгореть от стыда, когда вот так сидела у Эрена на коленях — полностью обнаженная в пламени свечи. Позволяла ему и дальше смотреть, целовать, гладить и трогать ее. Черт! Когда они оба сходили с ума от беспорядочных поцелуев, от ощущения близости и сладкой муки в ожидании того, что неминуемо должно было случиться между ними… Когда сами собой разъехались в стороны колени, потому что Эрен, схватив ее за бедра, крепко-накрепко прижал Микасу к своему паху, чтобы не ерзала… «Не делай так, а то… — низким отрывистым рыком на ухо, — и без этого уже очень хочу…» Черт! Она ведь сама потянула его руку со своего бедра туда, где приятней всего… где до этого бывали только ее пальцы… а теперь заскользили и его… и гладили… там… нежно… осторожно… вторя размеренному темпу ласкающих друг друга языков и сминающей грудь ладони, доводя Микасу до исступленного желания избавиться наконец от напряжения… только не пальцами… не так… по-другому. Она должна была сгореть от стыда, когда Эрен скинул ее со своих колен, и Микаса услышала, как он стягивает с себя штаны. Когда уперлась лбом в медвежью шкуру, выгнувшись словно кошка, и вцепилась в шерсть, стиснув зубы от первого толчка, который прокатился волной жаркой боли по всему телу… и потом… снова и снова… не сбежишь, потому что руки на талии крепко держали и рывком тянули обратно… раз за разом… уже не сжимала зубы, но по-прежнему цеплялась за шерсть, потому что резко, глубоко… потому что Эрен делал так, как ему хотелось, без нежностей и осторожностей. Черт… и его движения такие порывисто неровные, торопливые поначалу, постепенно выровнялись и в конце концов стали до дрожи в ногах приятны… До несдержанных стонов желанны… Необходимы… Чтобы быстрее и резче… Поэтому подстроилась под ритм… И глубже… Да… Вот так… Еще чуть быстрее… Да… — Да, Эрен… — хриплым шепотом в изнеможении. Снова и снова… Вместе с дрожащим пламенем свечи и бесстыжими тенями на стене… …Пока все не закончилось пульсирующей волной удовольствия, прокатившейся по всему телу.