Поцелованные солнцем

— Чёрт! — выкрикнул Эл и в сердцах заехал кулаком по кованой ограде дома Вамми. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он колотил ни в чём не повинную ограду до тех пор, пока не содрал кожу на костяшках. Звон ограды отдавался в ушах, кровь смешивалась с потоком дождя и стекала по пальцам. Но от физической боли немного отступала боль душевная, становилось самую чуточку легче. На шум и крик прибежала Аманда и, ругаясь вполголоса, насильно поволокла Эл в приют. Он вырвал свою руку из её и побежал впереди, не желая идти рядом с ней. Аманда заставила его пойти к медсестре, чтобы обработать рану, и обедал Эл с заботливо перебинтованной кистью. Вся эта медицинская суета охладила его пыл, и злость уступила место безразличию. Мисс Ланг не могла нарадоваться на строптивого воспитанника — в кои-то веки Эл Лоулайт ел тушёные овощи безо всяких разговоров. И даже без эмоций. Она некоторое время стояла рядом с Эл, озадаченно наблюдая, как он с равнодушным видом подцепляет вилкой кусочек тушёной моркови, отправляет в рот и механически жуёт. В конце концов, мисс Ланг пожала плечами и пошла с инспекцией к другим воспитанникам. Поведение Эл вызвало замешательство не только у мисс Ланг, но и у сидящего рядом с ним Бейонда Бёздея. Где-то на периферии сознания Эл замечал, что Бейонд спрашивает его о чём-то, машет руками, но всё это казалось таким неважным, что Эл и не пытался услышать его. — Да что с тобой?! — не выдержал Бейонд и с силой потряс Эл за плечо. — Ты же терпеть не мог овощи! — Что? — переспросил Эл, вынужденно оторвавшись от раздумий. Он как раз представлял, как Лайт в это время собирает чемодан, чтобы полететь в Токио. — Овощи, говорю. Ты их не любишь. А сейчас ешь уже вторую порцию. Эл удивлённо перевёл взгляд на вилку с насаженной на неё тушёной морковью и спросил: — А откуда взялась вторая порция? — Я поменял наши тарелки местами — хотел тебя в чувство привести. Что с твоей рукой? Опять посуду с этим япошкой разбили? — Не смей говорить о Лайте! — рыкнул Эл, и Бейонд проворно отодвинулся подальше от него. Эл отвернулся и пробормотал себе под нос: — Он уехал. — Уехал? — удивлённо переспросил Бейонд. — Совсем? — Совсем. Можешь радоваться. Бейонд Бёздей изо всех постарался сделать вид, что новость об отъезде Лайта ему безразлична. Его радость выдавали только горящие глаза. Он с минуту молчал, по-видимому, стараясь выровнять дыхание и справиться с эмоциями, а потом забрал свою тарелку с овощами обратно, предоставив Эл возможность получить десерт. Он ободряюще улыбнулся и сказал: — Если что, я никуда не денусь. — Угу. — И буду тебя поддерживать! — Угу. Поддержка Бейонда оказалась на удивление полезной и разнообразной. В первую же ночь после того, как Лайт уехал, в дверь комнаты Эл поскреблись, и он с удивлением обнаружил на пороге Бейонда в пижаме, тапочках и с коробкой пирожных наперевес. — Стащил с кухни, — шёпотом объяснил тот. — Тебя никто не видел? — Не, я бесшумный, как ниндзя. Эл хмыкнул и забрал у него коробку. Трофейные пирожные оказались очень вкусными: бисквитные, с персиковым джемом и посыпанные шоколадной стружкой. Эл даже ненадолго отвлёкся от невесёлых дум. Впоследствии Бейонд неоднократно доставал для него сладости. Засовывал в сумку или тайком передавал под столом во время обеда. Бывало, что оставлял кулёк с конфетами под дверью, стучался и убегал. Эл оставалось только пожать плечами и забрать подарок. Бейонд по-прежнему раздражал и даже немного пугал Эл маниакальным подражанием и навязчивостью, но, в конце концов, сладости есть сладости. От кого бы они ни были, они оставались чрезвычайно полезными для интеллекта. И совсем немного вкусными. Как-то раз мисс Ланг поймала Бейонда на месте преступления, прямо с коробкой пирожных под мышкой. Это случилось до отбоя, и Эл подслушал их разговор. Мисс Ланг атаковала Бейонда, как ястреб жертву: — Зачем тебе столько сладостей, Бёздей? Что-то не припомню, чтобы до этого ты воровал что-то, кроме варенья! — Понимаете, мисс Ланг, мне в последнее время тяжело даётся учёба, и сладкое помогает сосредоточиться. В голосе Бейонда слышалась профессионально сыгранная жалость к самому себе, но мисс Ланг была стреляным воробьём и не поверила ему ни на йоту. — Для Лоулайта, что ли, таскаешь? — прищурилась она. — Нет! — выпалил Бейонд. — Это всё мне. — Врёшь ведь. — Нет, я не вру, мисс Ланг. Он тут ни при чём, честное слово! Мисс Ланг ещё долго расспрашивала его об Эл. И угрожала, и, наоборот, предлагала награду, если он расскажет правду, но Бейонд не сдался. В итоге он получил в наказание неделю дежурства в загоне для животных. Ему пришлось кормить кур, вычёсывать овец, чистить лошадь скребком, но Бейонд не жаловался. Просто выполнял требуемое и продолжал молчать как партизан на расспросы мисс Ланг. В это время Эл находился в режиме постоянного ожидания письма от Лайта. Подумав, он решил удивить друга и выучить его родной язык. Японский в доме Вамми не преподавали, но Эл удалось найти в библиотеке несколько учебников, по которым он надеялся научиться сносно писать и читать по-японски. Бейонд и в этом начинании решил его поддержать, мотивировав это тем, что в практике иностранного языка обязательно нужен партнёр. Поначалу Эл был против, поскольку помнил отношение Бейонда к Лайту, но потом признал, что помощь с практикой ему действительно не помешает. Так, в ожидании первого письма Эл и Бейонд взялись за штурм одного из самых сложных языков в мире. Разобраться с двумя японскими азбуками — катаканой и хираганой — было делом не самым сложным для двух математиков, но вот запомнить кандзи, коих насчитывалось более двух тысяч, оказалось задачкой посложнее даже дифференциальных уравнений. Они повторяли иероглифы и несложные грамматические конструкции, учились составлять фразы и предложения и постепенно начали читать и переводить тексты из учебника. Бейонда, помимо самого языка, занимала и японская культура. В недрах библиотеки он отыскал книгу о японских ритуалах и зачитывал Эл вслух леденящие душу отрывки: — «Древний японский колдовской ритуал Уши но Коку Маири включает в себя использование соломенной куклы Вара Нингё, изображающей врага, против которого нацелен ритуал. В куклу Вара Нингё нужно спрятать или зашить кусочек, имеющий отношение к нужному человеку. В идеале это должны быть его волосы, обрезки ногтей или что-то, испачканное в его крови. В современной Японии эффективной вещью также считается спрятанная в теле куклы фотография этого человека». Круто, правда? — Похоже на обряд вуду, — прокомментировал Эл. — Ага. Пишут, что до сих пор практикуется. Прибивают гвоздями этих кукол к дереву и ждут, когда враг умрёт или серьёзно заболеет. — Это всё антинаучная чушь. — Но эффектно, — возразил Бейонд. — Представь, обнаружить такую куклу со своей фотографией внутри? — Да она даже не страшная на вид. — Эл изучил иллюстрацию в книге Бейонда. — Солома и солома. Даже если она гвоздями прибита. Такими разве что маленьких детей пугать. — Ну тогда можно сначала куклу прибить, а если жертва выживет, то и… — Бейонд провёл ребром ладони по горлу. Эл хмыкнул и вернулся к изучению кандзи. Вообще-то, с помощью Бейонда он уже неплохо продвинулся и мог в простых выражениях описать события своего дня. Оставалось лишь продемонстрировать свои умения Лайту. Лайт, между тем, не выказывал желания эти умения оценить. Проще говоря, пока ни одного письма от него не приходило. Эл каждый день проверял ярко-красный почтовый ящик дома Вамми, спрашивал о письмах у мистера Вамми и Аманды, но результата пока не добился. Он надеялся, что у Лайта всё в порядке, а письмо просто задерживается где-то на почте, но с каждым днём беспокоился всё сильнее. Через два месяца после отъезда семьи Ягами, так и не получив ни единой весточки от друга, Эл заволновался всерьёз. Что если с Лайтом что-то случилось? Однажды ему приснилось, что самолёт Лайта упал в океан, и, проснувшись, он первым делом бросился смотреть международные новости на предмет упоминания авиакатастрофы. Ничего похожего в новостях не упоминалось, что успокоило Эл, но не до конца: всё-таки прошло уже два месяца. Эл надеялся, что хотя бы к его дню рождения письмо успеет прийти, или Лайт сможет ему позвонить. Тридцать первого октября он проснулся ни свет ни заря и долго лежал в темноте с открытыми глазами, вспоминая свой прошлый день рождения. Тогда Лайт выиграл чемпионат страны, а на лбу у него красовалась повязка с надписью «С днём рождения, Эл!» Сейчас Эл очень жалел, что не попросил тогда у Лайта эту повязку. Вообще в память о времени, проведённом с Лайтом, у него остались только шрам от клятвы и фотография с катка в Гайд-парке. Если бы не они, то словно и не было того чудесного года. Дождавшись конца завтрака, сдобренного поздравлениями одноклассников и Бейонда, Эл заглянул в учительскую. Он до сих пор не привык, что на месте Бетти теперь сидит Аманда. Да и сам закуток помощницы директора претерпел некоторые изменения: если при Бетти полки ломились от фотографий, горшков с цветами и статуэток, то вокруг Аманды царил идеальный порядок. Даже на столе у неё, кроме телефона, карандашницы и аккуратно сложенной стопки документов, ничего не было. — Аманда! — позвал он. — Сегодня Лайт наверняка позвонит мне. Позовите меня сразу, пожалуйста. Даже во время обеда. — Позову, не переживай, — откликнулась она, не отрываясь от бумаг. Остаток утра прошёл, как и в прошлый раз, перед телевизором. Снова показывали финал чемпионата Англии по теннису среди юниоров. Победителем на этот раз оказался прошлогодний соперник Лайта Стивен Лаури из графства Норфолк. За год он успел вырасти и ещё сильнее раздаться в плечах, а мяч посылал с силой пушечного ядра. Но Эл считал, что, если бы Лайт в этом году принимал участие в чемпионате, он всё равно бы выиграл. Просто потому что это Лайт. После матча Эл снова заглянул к Аманде и получил в ответ уже чуть более раздражённое «Я передам, если он позвонит». Эл навестил и мистера Вамми на случай, если трубку снимет именно он. Эл спрашивал о звонках после обеда и ужина, и в конце концов Аманда не выдержала и крикнула ему в ответ: — Сколько можно задавать этот вопрос?! Не звонил он и, видимо, сегодня уже не позвонит. Успокойся и прекрати мне надоедать! И вообще, если он не звонит, может, ты сам в этом виноват? Подумай об этом! Эл ждал звонка или письма до поздней ночи, но так ничего и не получил. Несмотря на обилие подаренных сладостей, этот день рождения получился самым разочаровывающим в его жизни. Ночью Эл мучила бессонница. Он никак не мог понять, почему Лайт, который так отчаянно жалел, что не может поздравить его с днём рождения в прошлом году, в этот раз этот самый день рождения проигнорировал. Авиакатастрофы не было — теперь Эл был в этом уверен, ведь он изучил архив газет за последние месяцы и знал, что в день вылета семьи Ягами ничего подобного не происходило. Неужели он просто забыл?.. Эл помнил, как Лайт скучал по большому городу, по его музеям и развлечениям. Может быть, за это время он окунулся в новую интересную жизнь, завёл новых друзей, и Эл больше ему не нужен?.. Как только мысль сворачивала в эту неутешительную сторону, Эл начинал злиться на себя и пытался найти оправдание молчанию Лайта. Возможно, в доме Ягами просто не установили телефон? Он, конечно, мог бы позвонить из школы или из спортивного клуба, но… На этом месте оправдания обрывались, поскольку Эл не мог придумать весомую причину, по которой Лайт не смог бы позвонить ему. Международные переговоры были дорогими, но и семья Ягами обладала достаточными средствами. Недолгий телефонный разговор их точно не разорил бы. Вконец измучившись, Эл встал с кровати, вынул из ящика фотографию из Гайд-парка и с укором уставился на запечатлённого на ней друга. Он помнил, что они тогда смеялись вместе с Лайтом над какой-то шуткой, но теперь ему показалось, что Лайт смеётся над ним. Он представил себе далёкий шумный Токио, Лайта, идущего по улице с новым другом, и так разозлился, что скомкал фотографию и забросил её в самый дальний и тёмный угол комнаты. Если бы свободного времени у Эл было чуть больше, то от переполняющих его противоречивых эмоций он бы сошёл с ума. Но, на его счастье, учёба теперь занимала почти всё его время. Эл твёрдо принял решение воспользоваться своей победой в конкурсе и поехать учиться в Оксфорд в наступающем году, а потому ему приходилось изучать программу по остальным предметам в ускоренном темпе. Ему предстояло пройти четырёхгодичный курс по английскому, французскому, немецкому языкам, по английской литературе, истории, биологии, физике и остальным предметам за одиннадцать месяцев. Учителя пошли ему навстречу, составили для Эл индивидуальное расписание и занимались с ним в свободные часы. Японский, несмотря на обиду на Лайта, Эл тоже не забросил. Ему было жаль потраченного времени, да и процесс обучения успел его увлечь. На худой конец, Эл планировал организовать переписку на японском с Бейондом после отъезда в Оксфорд. Что касается самого Бейонда, то он с таким же рвением налегал на математику, чтобы принять участие в конкурсе от математического института Оксфорда и поступить туда вместе с Эл. В ноябре ему исполнилось двенадцать, и теперь он имел полное право принять участие в отборе. Воспитанники дома Вамми получили небольшой перерыв в учёбе на Рождество. Эл с радостью бы занимался и в Сочельник — ведь лучше учиться, чем с тоской глядеть на свежевыпавший пушистый снег и вспоминать прошлогоднее Рождество. Оно тоже прошло в одиночестве, но в тот раз Эл получил от Лайта французскую открытку, а сейчас не было и этой малости. Эл нашёл фотографию с катка в Гайд-парке, разгладил её и положил между страницами учебника по высшей математике. После обеда он отпросился у мистера Вамми и дошёл до белого домика, который снимала семья Ягами. Во дворе играли в снежки незнакомые дети: мальчик и девочка. Тоже явно брат с сестрой, но помладше и самой обыкновенной британской наружности. Домик украсили к Рождеству: на двери висел венок с позолоченными звёздами и искусственными еловыми шишками. По периметру крыши отец семейства, пузатый рыжеволосый англичанин, приколачивал дешёвую гирлянду. Из кухонного окна доносился аромат жареной курицы. У нижней ступени лестницы примостился кривобокий Санта-Клаус с намалёванным будто наспех лицом. Всё это было настолько заурядно и так сильно противоречило всему тому, за что Эл любил дом семьи Ягами, что он поклялся никогда сюда не возвращаться. Писем и звонков от Лайта не приходило ни зимой, ни весной, ни пришедшим им на смену летом. Эл продолжал проверять почтовый ящик и два раза тайком от Аманды ходил в почтовое отделение Винчестера, но и там на вопрос о письмах от Ягами развели руками. Эл вспоминал последние дни, проведённые с Лайтом, пытался извлечь из памяти какие-то детали, указывающие на перемену в поведении друга, но не мог. До самого дня расставания Лайт выглядел счастливым рядом с ним. И был совершенно потерян, когда оказалось, что им нужно расстаться. Может быть, Эл, сам того не заметив, сделал или сказал что-то не то? Но что? Припоминался разве что побег от Аманды на ярмарке, но Эл не показалось тогда, что Лайт рассердился или обиделся. Может быть, дело в поцелуях? Вдруг Лайт со временем понял, что эти непонятные отношения были ошибкой, и решил вычеркнуть их из своей памяти? Какой бы ни оказалась истинная причина молчания Лайта, он ей стабильно следовал, и в конце сентября Эл уехал в Оксфорд в сопровождении Аманды, так и не получив вестей от друга. Он попросил мистера Вамми и его помощницу пересылать письма от Лайта в Оксфорд, если они всё же придут. Бейонд в математический институт поступить с первой попытки не смог и остался в доме Вамми, злой и разочарованный. Он пообещал писать Эл на английском и японском, и его письма в отличие от писем Лайта, приходили регулярно и поначалу чуть ли не каждую неделю. После настойчивых просьб Эл Бейонд угомонился и начал писать раз в месяц, зато очень длинные послания, частично на японском, а частично с фирменными шифрами и загадками. В Оксфорде Эл скучать не приходилось. К его услугам здесь были лучшие профессора в мире, увлекательная программа, в которой не было ничего лишнего вроде литературы или биологии, а также невероятных размеров научная библиотека. В университете было множество студенческих клубов, в том числе и спортивных, но Эл решил всё время посвятить математике и не распыляться на мелочи. Тем более, что теннис после отъезда Лайта превратился в сущую пытку — ни один соперник даже близко не мог с ним сравниться. Эл был самым младшим не только на своём курсе, но и во всём Оксфорде, однако никто не обращался с ним как с ребёнком. И студенты, и профессора понимали, что он оказался здесь неслучайно, и общались на равных. В комнатах общежития математического института студенты жили по двое. Сосед Эл, смуглый второкурсник Садхир, приехал из Дели. На его прикроватной тумбочке переливались всеми цветами радуги статуэтки индийских божеств. — Садхир, а как ты можешь одновременно быть математиком и верующим человеком? — спросил как-то Эл. Наступил вечер, и они сидели каждый на своей кровати. Эл повторял материал последней лекции, а Садхир любовно протирал статую бога с головой слона. — Я не то чтобы очень верующий, это просто традиция. К тому же эти статуи я привёз из Дели, они напоминают мне о доме. Родители действительно верят, а мне статуи просто нравятся. Кроме того, они могут принести пользу. Вот видишь эту статую? — Садхир взял в руки фигурку с шестью руками. — Это Кама, бог любви. Перед тем, как пригласить Кими на первое свидание, я попросил его, чтобы всё прошло благополучно. Так и получилось. Кими — девушка Садхира — часто заходила к ним в комнату поболтать. Наполовину японка, наполовину американка, она родилась на Окинаве, а потом вместе с родителями переехала в Ливерпуль. Она прекрасно говорила по-японски, и Эл использовал встречи с ней для практики разговорного языка. В первую же встречу Эл поразил Кими тем, что сумел перевести её имя на английский, когда она показала, как оно пишется. А ещё она училась на факультете политики и международных отношений, была убеждённой феминисткой и в будущем собиралась бороться за права женщин на международном уровне. — И ты думаешь, что Кими отказала бы тебе, если бы ты не поговорил со своим божеством? — Кто знает? — Садхир пожал плечами. — Может, и не отказала бы. Но я перестраховался. — А это кто? — Эл показал на самую кровожадную статуэтку. Богиня попирала босой ногой труп врага, а в одной из четырёх рук держала оторванную голову. — О, это Кали. Богиня смерти. — У нас тоже такие есть, — раздался голос Кими от двери, и парни повернули к ней головы. — В Японии, я имею в виду. У индийской и японской религий много общего. — И у тебя тоже хранятся статуэтки? — полюбопытствовал Эл. — Нет, я атеистка. Мама пыталась привить мне традиции синтоизма, но без особого успеха. Я, собственно, зачем пришла. На Хэллоуин устраивают общую вечеринку, пойдёте? — Конечно! — воскликнул Садхир. — Только до него времени совсем ничего, а надо же образ ещё успеть придумать. Ты уже решила, кем будешь? — Да у меня тоже нет времени шить костюм. Надо же ещё успеть работу по политологии сдать. Надену белое кимоно, измажу его красной краской, вот и весь костюм. У тебя ведь тоже есть национальный наряд? Садхир подошёл к шкафу и задумчиво перебрал висящую там одежду. — Есть шервани, но мать убьёт, если я испачкаю его краской. — Покажи, — попросила Кими. Садхир послушно достал из шкафа шервани — вышитый золотой нитью тёмно-коричневый пиджак — и надел. Украшенный воротником-стойкой, застёгнутый на все золотые пуговицы, шервани доставал ему до середины бедра и выглядел по-королевски даже в сочетании с простыми синими джинсами. — Да уж, роскошно, — хмыкнула Кими. — Свадебный? — Праздничный просто. К нему и брюки есть, тоже национальные. — Коричневые? — Красные. — Тогда надень этот наряд, пачкать ничего не надо будет. Возьмёшь в руки какой-нибудь кинжал, состроишь рожу позлее, и готово. — Типа я — убийца, а ты — моя несчастная жертва? — ухмыльнулся Садхир. — Как-то не вписывается в образ феминистки. — Это же Хэллоуин, там должны быть ужасы. Что может быть ужаснее мужчины, убившего женщину? — Логично. — Вот именно, так что не спорь, — отрезала Кими. — Я нанесу на лицо грим, у моей соседки он есть, и буду совсем как труп. А ты? — неожиданно спросила Кими у Эл. — Что — я? — недоумённо переспросил Эл, до сих пор читавший учебник и слушавший их вполуха. — Пойдёшь на Хэллоуин? Там будут студенты разных колледжей, будет интересно. — Нет, спасибо. Я лучше позанимаюсь. — Уверен? Ты ведь только и делаешь, что занимаешься. Разве ты не хочешь отдохнуть и заодно завести друзей? — Нет. Мне не нужно отдыхать от математики, она для меня как развлечение, — объяснил Эл. — Что касается друзей… Он вздохнул и махнул рукой. Он не хотел заводить друзей. Как и прежде, люди в большинстве своём его не интересовали. Даже с Садхиром он общался только из-за того, что они делили одну комнату. В Оксфорде он легко мог бы найти кого-то равного по интеллекту, но опыт дружбы и последующего расставания ему повторять не хотелось. Больше года прошло с отъезда Лайта. Ни писем, ни звонков по-прежнему не было, и это до сих пор причиняло боль. — Там будет много сладостей, — подмигнул Эл Садхир. — Хотя бы ради этого стоит пойти. Эл с улыбкой покачал головой: Садхир, узнав о влиянии сладостей на интеллект, скупал конфеты в окрестных магазинчиках для себя и Эл. За неполный месяц он успел поправиться на четыре килограмма, что не замедлила предъявить ему ведущая здоровый образ жизни Кими. После долгих уговоров Эл всё-таки уступил и дал согласие прийти на вечеринку. Он наотрез отказался от костюма и решил отправиться в Таун Холл, где проходило празднование, в обычной одежде. Вечером тридцать первого октября в Таун Холле — городской ратуше — собрались, казалось, все студенты Оксфорда. Многие надели костюмы нечисти, кто-то, как Садхир, предпочёл праздничную одежду. Роскошный зал древней ратуши переливался огнями, на сцене играли музыканты, несколько пар лихо отплясывали на танцполе, а алкоголь лился рекой. Эл ни разу не видел столько людей, собравшихся в одном помещении. Садхир увлёк Кими на танцпол, а Эл, взяв с фуршетного стола тарелку с пирожными и стакан сока, уселся в кресло подальше от гремящей музыки. Настроения веселиться не было. Час назад он позвонил в дом Вамми и узнал, что звонков и писем от Лайта по-прежнему не было. Он решил никому в Оксфорде не говорить о своём дне рождения и теперь немного жалел об этом — возможно, с парой поздравлений он бы не чувствовал себя таким одиноким. Музыканты на сцене заиграли знакомую Эл песню. Он попытался сообразить, где слышал её, и вдруг чётко вспомнил: день рождения Лайта, каток в Гайд-парке. Они катались под эту песню, держась за руки. Несмотря на февраль, Эл тогда было очень жарко от катания, от близости Лайта, от собственных тогда неясных чувств. Сейчас под эту же песню он сидел один среди чужих людей, чужого праздника, который в доме Вамми никогда не отмечали. Эл почти бегом скатился по ступеням, вылетел на морозный воздух, даже не одевшись, только чтобы не слышать эту песню. Постояв немного, он засунул озябшие руки в карманы и запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо. Оно было полно звёзд. Вдруг одна звезда полетела вниз, и Эл загадал желание. Он никогда прежде этого не делал, а тут вдруг желание само вырвалось отчаянным шёпотом: — Пожалуйста, пусть мы ещё встретимся.