Поцелованные солнцем

Эл прилетел в Токио в конце апреля с рюкзаком за спиной и бумажкой с адресом Лайта в кармане. Самостоятельно отыскать японский адрес семьи Ягами Эл не удалось, и тут снова пришла на помощь Кими и её токийские знакомые. Ещё какое-то время ушло на получение визы и переговоры с администрацией колледжа, которая после долгих переговоров всё-таки отпустила молодого преподавателя на несколько дней. После утомительного перелёта Токио показался Эл чуть ли не раем на земле. На улицах цвела сакура, и город окутывала нежная розовая дымка. Токио утопал в ней, словно в пуховом одеяле. При каждом дуновении ветра розовые лепестки срывались с веток и обрушивались на прохожих ласковым водопадом. Очередной порыв ветра смахнул лепестки с дерева, один из них приземлился на голову Эл и запутался в волосах. Он разгладил лепесток и бережно вложил между страницами учебника, в котором уже хранилась фотография из Гайд-парка. Наступил тот долгожданный момент, когда Эл пригодилось знание японского. Он не только смог разобраться в инструкциях и указателях в аэропорту, но и объяснил таксисту, куда именно направляется. И вот теперь стоял перед светло-жёлтым двухэтажным домом с медной табличкой «Ягами» на воротах. Сердце бешено стучало, и ему казалось, что этот стук слышен всей улице. Эл издалека заметил хорошенькую девушку в форме старшей школы. Она напевала какую-то песню и пританцовывала, размахивая школьной сумкой в такт мелодии. Её глаза были прикрыты от удовольствия, а волосы сияли на ярком солнце. Несмотря на то, что прошло целых шесть лет, Эл моментально узнал её. Как будто вчера она читала стихи со сцены винчестерской ярмарки, путая королей, но не теряя при этом лица. Девушка дотанцевала до Эл, открыла глаза и от неожиданности уронила сумку прямо на дорогу. Внутри что-то жалобно звякнуло. — Эл?! Это ведь ты, правда? — Привет, Саю! — ответил Эл и улыбнулся. — Это действительно я. — С ума сойти! Столько лет прошло! Пять? Нет, шесть! Я так рада тебя видеть! Саю кинулась обнимать его, и Эл почувствовал, как от тонких рук, сжимающих его в крепких объятиях, растекается по телу приятное тепло. Родное, почти совсем позабытое ощущение. — А как Лайт будет рад тебе! — воскликнула Саю, отстранившись. — Я бы не был так в этом уверен, — покачал головой Эл. — Может, он уже и забыл меня. Или помнит, но ненавидит. Саю удивлённо округлила глаза: — Ты с ума сошёл? Он же постоянно писал тебе. Лайт писал, а я рисовала картинки. Потом мы вместе ходили на почту отправлять письма. Самое первое письмо было в большом голубом конверте. Лайт там рассказывал про наш новый дом, а ещё мы тогда впервые побывали в зоопарке Уэно, и я нарисовала для тебя жирафа. Ты разве его не получил?! — Нет. Я не получил от него ни одного письма за шесть лет. — Что?! — Да, именно так. Но я рад услышать, что он всё-таки писал мне. — Но… Эл, как это могло произойти? Эл тяжело вздохнул и поведал ей о тайных поцелуях, фотографиях Бейонда, реакции господина Ягами и подкупе Аманды. По виду Саю сразу стало ясно, что она не подозревала о не совсем дружеском характере отношений брата и Эл, но когда речь зашла о поступке отца, Саю совсем растерялась. — Эл, это… это ужасно! А ты уверен, что папа её подкупил? — Да. Она сама мне сказала. Мистер Вамми сразу же уволил её, когда узнал об этом. Однако письма до неё не доходили. Но, если вы их отправляли, значит, мы можем спросить о них на почте. Саю, ты можешь отвести меня к тому почтовому отделению, откуда вы отправляли письма? — Конечно! Она подхватила сумку, и они направились к почтовому отделению. Некоторое время они шли молча. Саю приходила в себя от шокирующих новостей, а Эл размышлял о том, уничтожили ли на почте неотправленные письма, или ему всё же удастся узнать, что в них было. — Вы прямо целовались? По-настоящему? — уточнила Саю после длинной паузы. — Да. — С ума сойти! Но это многое объясняет. — В смысле? — Ну, я замечала, что Лайта не особенно интересуют отношения. На него всё время засматриваются красотки, он же очень симпатичный. Была даже одна модель, старше него, всё увивалась за Лайтом. Многие парни душу бы продали за свидание с ней, а ему будто всё равно всегда было. Папа часто знакомил его с дочерьми своих деловых партнёров. Лайт никогда не противился этому, но всегда вёл себя с ними слишком уж холодно. Теперь понятно, почему. Папа, кстати, не сдаётся и продолжает организовывать эти встречи. — Ну, ваш отец наверняка хочет выгодно женить сына. Меня это не удивляет. — Так, Эл, он ведь знает, что Лайт, ну… что ему не нравятся девушки. Раз он видел те фотографии. — И что? Саю, после всего того, что я тебе рассказал, ты считаешь, ему есть дело до чувств Лайта? — Эл! Ты всё-таки о моём папе говоришь! — Я излагаю факты и делаю логические умозаключения. Ваш отец преследует свои цели. Очевидно, он хочет не только женить его, но и отбить интерес к мужчинам. Он хотел, чтобы Лайт забыл меня как можно скорее. Поэтому он увёз его из Винчестера так поспешно и подкупил Аманду. Но вот знает ли об этом сам Лайт — это вопрос. Ваши родители что-то говорили обо мне? Или, может, ругали Лайта? — Я не помню такого. Папа вообще не любит вспоминать о том, как мы жили в Англии. О тебе разговоров вроде бы не было. Да и Лайта ругают крайне редко. Он же лучший ученик, спортсменом был, пока не бросил теннис. К нему вообще очень сложно придраться. Кстати, мы пришли. Они подошли к мрачного вида зданию с красной табличкой «Почта» над дверью и зашли внутрь. Выдержанное в серых тонах помещение было таким стерильно-чистым, что отблеск света от начищенного кафеля резал глаза. Эл подошёл к девушке в форменной одежде за стойкой. Саю выглянула из-за его спины. — Чем я могу вам помочь? — приветливо спросила девушка по-английски, безошибочно опознав в нём туриста. — Кажется, произошла ошибка, и некоторые письма из этого отделения не были отправлены, — ответил Эл. — Я хотел бы их получить. — Но это невозможно, — растерялась девушка. — Письма либо отправляются по адресу, либо возвращаются отправителю. Такое редко, но случается. Например, если адрес получателя указан неверно или неразборчиво. — Они возвращались? — уточнил Эл у Саю. — Нет. Мы отправили больше тридцати писем точно, может, и все пятьдесят. И ни одно к нам не вернулось, — покачала головой Саю. — И до адресата не дошло, — сказал Эл девушке в форме. — Вы их уничтожили? — Что вы! Такого не может быть! — возмутилась та. — Какая фамилия у отправителя? — Ягами. Девушка поискала фамилию в журнале и, найдя, нахмурилась: — Странно, никогда такого не видела. Рядом написано: «На фамилию Лоулайт писем не отправлять. Полученные уничтожать» и подписано руководителем нашего отделения. Вы и есть Лоулайт? Эл кивнул. Девушка крякнула и набрала чей-то номер. — Господин Сато? У нас тут одна проблема с посетителем. Подойдите, пожалуйста. Через несколько минут перед Эл и Саю предстал полный совершенно седой человек в очках. Серый костюм обтягивал его так плотно, что, казалось, вот-вот порвётся. Его заплывшие жиром глазки перебегали с Эл на Саю и обратно. Девушка объяснила руководителю, в чём заключается затруднение, и он с тяжёлым вздохом пригласил обоих посетителей к себе в кабинет. Когда он грузно опустился в массивное кожаное кресло, а Эл и Саю сели напротив него, господин Сато начал молча перекладывать предметы на столе, явно не собираясь начинать разговор первым. — Что произошло с письмами? Где они? — не выдержал Эл. — Они здесь, в хранилище отделения. — Эта приписка о том, чтобы не отправлять мне письма, откуда она взялась? Господин Сато молчал, и Эл спросил: — Он вам угрожал? Заплатил? — И то, и другое. У господина Ягами хорошие связи, и он знает, как надавить. — Я хочу видеть свои письма, — безапелляционно заявил Эл. — Простите, я не могу вам их показать. Господин Ягами ясно дал понять, что вы не должны их видеть. — Я его дочь! Покажите письма мне! — потребовала Саю. — Не могу… — Сато снова вздохнул и протёр очки носовым платком. — Мне слишком дорого моё место. — Тогда тем более в ваших интересах отдать мне письма. Иначе я позабочусь о том, чтобы об этой истории узнало ваше начальство, — бросил Эл. Господин Сато издал такой звук, как будто из него выпустили воздух. Потом встал, прошёлся из угла в угол, теребя галстук, и, наконец, сдался: — Ладно, идёмте со мной, я отдам вам письма. Хранилище оказалось небольшим стерильным серым помещением. Под потолком белым равнодушным светом горели лампы. На полках ровными рядами стояли коробки с ярлыками. Сато подошёл к самой верхней полке и с видимым усилием достал оттуда тяжёлую коробку. — Все эти письма — ваши, — хмуро сказал Сато. — Они расставлены в хронологическом порядке. Эл, даже не доставая конверты из коробки, видел, что их там накопилось не меньше пятидесяти, и на всех наклеены марки — значит, их изымали уже из почтового ящика, а Лайт пребывал в полной уверенности, что отправил их. Господин Сато вышел из хранилища, оставив Эл и Саю наедине с письмами. Эл уселся прямо на пол и достал самое первое письмо. Судя по дате отправления, Лайт написал его через неделю после приезда в Токио.

«Дорогой Эл! Как твои дела? Прошло так мало времени, а я уже скучаю по тебе. Телефона у нас пока нет, но, как только его установят, я обязательно позвоню тебе! Наш новый дом в Токио почти такой же, как в Винчестере. У меня есть своя комната на втором этаже. Думаю, ты можешь представить обстановку, она почти не изменилась: полки с энциклопедиями, карта на стене, теннисные кубки. А ещё я поставил нашу фотографию из Гайд-парка на письменный стол. Часто смотрю на неё. Пока мне ужасно непривычно здесь. Особенно из-за того, что я знаю, что ты не придёшь в гости. Одноклассники говорят, что у меня английский акцент. Наверное, так и есть, я ведь последний год говорил на английском намного чаще, чем на японском. Я записался в местный спортивный клуб. На следующей неделе должны начаться тренировки. Собираюсь принять участие в чемпионате региона Канто и потом в чемпионате Японии. Уверен, что он будет легче чемпионата Великобритании. Я бы попросил тебя посмотреть финал, но по английскому телевидению вряд ли показывают японские матчи. Буду писать тебе о результатах! Саю просит написать, что мы были в зоопарке. Если честно, я не впечатлён. Уверен, если бы ты был с нами, было бы гораздо интереснее. С нетерпением жду ответа. С любовью, Лайт».

Ниже неровным красными буквами шла приписка: «Эл, это жираф. Мы увидели его в первый раз. Он очень красивый и смешно ест. Передавай привет Миранде! Если вдруг встретишь Келли, ей тоже привет от меня передай. И отвечай поскорее Лайту, а то он всё время о тебе говорит. Саю».

Рядом было нарисовано вытянутое оранжевое пятно, распознать в котором жирафа не смог бы даже Шерлок Холмс. Вдруг по жирафу расползлась прозрачная капля. Строки начали расплываться из-за пелены слёз перед глазами. — Эл, ты в порядке? — испуганно спросила Саю. Он кивнул, не желая, чтобы дрожь в голосе выдала его чувства. Саю вздохнула и тихо вышла из хранилища. Эл краем уха услышал, как она говорит с кем-то в коридоре. Он читал письмо за письмом. Где-то Лайт волновался и спрашивал, не случилось ли с ним чего, где-то злился, что не получал ответа. Иногда даже угрожал больше не писать, но всё равно писал снова и всегда ставил «С любовью» в конце. Последнее письмо гласило:

«Дорогой Эл! Надеюсь, у тебя всё в порядке. Я поступил в токийский университет на юридический факультет с высшими баллами. Не знаю, зачем я это пишу — ты ведь всё равно не ответишь. Наверное, это будет моё последнее письмо. Я устал разговаривать сам с собой. Прощай. Я всегда буду помнить наш фантастический год в Винчестере и скучать по тебе. С любовью, Лайт».

Распечатанные конверты в беспорядке валялись на полу вокруг Эл. Он прижал это последнее письмо к груди и прошептал: — Я тоже буду скучать… Он услышал какой-то шорох и поднял глаза. Рядом с ним, прямо на груду писем, опустился на колени Лайт. Он уже не был тем худым, симпатичным и довольно самоуверенным подростком, которого помнил Эл. Сейчас это был красивый молодой парень с бесконечно грустными глазами. И всё же это несомненно был Его Лайт. Целую вечность они жадно вглядывались в лица друг друга, а потом Эл попытался объяснить: — Лайт, я не получал писем. И звонков тоже. Твой отец… — Я уже знаю, Саю рассказала, — перебил его Лайт, и горькая усмешка исказила его лицо. — Странно, что он даже словом не обмолвился, никаких лекций мне не читал на эту тему, ничего не запрещал. Просто перехватывал письма и звонки. — Это куда умнее. Таким образом мы оба сделали вывод, что больше не интересны друг другу. Лайт провёл тыльной стороной ладони по щеке Эл — там, где виднелась дорожка, оставленная слезой. Эл хотел что-то сказать, оправдать свою неуместную сентиментальность, но тут его сгребли импульсивным рывком в такие крепкие объятия, что он растерял все слова. От Лайта по-прежнему пахло солнцем, летом и тем самым, тягуче-сладким, близким и родным. Счастьем, понял Эл. Захочет ли Лайт продолжать их отношения столько лет спустя? Да и получится ли? Вдруг звенья цепи взаимопонимания, соединяющей их, проржавели, истончились, расплавились? Может, они теперь совсем разные люди, которые и языка-то общего не найдут? Лайт мог с кем-то встречаться, и Эл не имел никакого права его за это винить. Да и значили ли для него что-то те неловкие подростковые поцелуи, из-за которых их в конечном счёте и разлучили? Ответы на эти вопросы Эл пытался разглядеть в глазах Лайта, когда они отстранились друг от друга, не разрывая объятий. Лайт никаких ответов на незаданные вслух вопросы не давал. Просто молчал и загадочно улыбался, наклонив голову. Причёска у него теперь была немного другая — длинные волосы красиво спадали на лицо, ему очень шло. Хотя разве Лайту может что-то не идти, с его-то внешностью? Эл подцепил одну из прядей волос Лайта и пропустил её между пальцами. По-прежнему солнцем поцелованный. По реакции Лайта он понял, что случайно сказал это вслух. Карие глаза расширились в удивлении, улыбка исчезла. Лицо Лайта стало напряжённым, будто он решался на что-то. И стоило Эл подумать, что его сомнения оправдались, как Лайт вдруг поцеловал его. Совсем не так, как тогда у дерева, нет, сейчас он будто имел на это полное право — прижимал к себе так, будто не собирался отпускать в ближайшее тысячелетие. Не то чтобы Эл был против. — А ты по-прежнему солнце, — прошептал в поцелуй Лайт. Только сейчас Эл почувствовал, как сильно соскучился по нему. Как сильно не хватало ему этого тепла, этих объятий, этих поцелуев. Как жар, исходящий от Лайта, постепенно растапливает лёд в сердце, возвращая в него радость жизни. — Не могу поверить, что ты здесь, — шептал Лайт, покрывая нежными поцелуями его лицо. — Думал, что мы больше никогда не увидимся. Я так сильно скучал по тебе! Так ждал письма или звонка. Так злился, что ты не отвечаешь. Боялся, что с тобой что-то случилось. Или того, что ты забыл меня. Даже не знаю, чего больше. В день твоего рождения, самый первый после нашего отъезда, я звонил три или четыре раза и, наверное, ужасно надоел вашей Аманде. — Как и я, — смеясь, ответил Эл. — Но она это заслужила. — Безусловно. Я тогда весь день просидел рядом с телефоном. А сколько раз я ходил на эту самую почту и спрашивал у них о твоих письмах, ты себе не представляешь. — Представляю. Прекрасно представляю, Лайт. Я делал всё то же самое. — А ещё я однажды так разозлился, что чуть не порвал нашу единственную фотографию, с катка. В последний момент остановился и спрятал её в стол. От того, что Лайт чувствовал то же самое, что и он сам, Эл стало так легко и весело, что он простил и Аманду, и Бейонда, и мистера Ягами. Все они остались в прошлом. В настоящем был только Лайт. Близкий, искренний, скучавший по нему Лайт. Они ещё долго сидели на полу и молчали, держась за руки и улыбаясь. Потом за дверью хранилища что-то упало, и они, словно очнувшись ото сна, вздрогнули и принялись собирать письма. Эл засунул их в рюкзак, и они вышли из хранилища. Саю скучала в общем в зале и, лишь завидев их, подскочила: — Ну, наконец-то! Устала вас ждать! — У тебя школьная сумка с собой, — напомнил ей Лайт. — Почитала бы учебник. — Мне учёбы в школе хватает! — отмахнулась Саю. — Это только ты учебники в свободное время читаешь, зануда! Лайт закатил глаза, а Эл не смог сдержать улыбки: — Вот вроде шесть лет прошло, а ничего не изменилось. — Ну теперь её, по крайней мере, не нужно доставать из колодца. — Лайт, мне было девять! Ты мне всю жизнь этот колодец будешь припоминать?! — Конечно. Я же зану-у-уда, — передразнил её Лайт. — Дурак! А ещё лучший студент, тоже мне! Кстати, Эл, пошли к нам в гости! Мама будет очень рада тебя видеть. — Я с удовольствием, но что скажет ваш отец? — Он в командировке, — ответил Лайт. При упоминании отца расслабленный до этого момента Лайт нахмурился и сжал руки в кулаки. — Тогда пойдём к вам. Саю говорила, что ты бросил теннис, в письмах ты тоже об этом писал, но очень кратко. Почему ты перестал тренироваться? — спросил Эл, чтобы отвлечь его. — Из-за учёбы. В старших классах на спорт не было времени. Надо было готовиться к поступлению в университет. Да и, если честно, играть на профессиональном уровне в Японии далеко не так интересно, как в Англии. Нет настоящих соперников. Три года подряд я становился чемпионом Японии по юниорам, потом мне это надоело, и я бросил. А что у тебя нового? — Теннис я тоже бросил, ещё раньше тебя. Закончил Оксфорд два года назад, потом начал преподавать. Технологический колледж Лондонского университета позвал меня к себе. Теперь я живу в Лондоне и работаю, кстати, совсем недалеко от Гайд-парка. — С ума сойти! — воскликнула Саю. — Профессор Лоулайт! Тебе ведь всего восемнадцать! — А я не удивлён, — улыбнулся Лайт. — На заводе по производству гениев своё дело знают. Эл тепло улыбнулся ему. Лайт помнил, казалось бы, незначительные детали разговоров, которые они вели так давно, словно в другой жизни! Эл тоже их помнил, и это вызывало чувство удовлетворения и почему-то восторга. А ещё он заметил, что акцент Лайта стал сильнее. Видимо, сказывалось отсутствие регулярной практики и волнение. Но Эл, как и прежде, очень нравился английский в исполнении Лайта. Тут Эл вспомнил ещё одну вещь, которой требовалось поделиться. — Я теперь тоже могу говорить на вашем языке, — сказал он по-японски. — Пишу и читаю гораздо лучше, чем говорю, но тем не менее. — Ты не устаёшь меня поражать, — покачал головой Лайт. — Значит, мне говорить с тобой по-японски? — Пока лучше всё-таки на английском. Изначально я учил японский, чтобы писать на нём тебе. Но, как ты понимаешь, не пригодилось. А потом с Кими практиковал разговорный. Это девушка моего соседа по комнате в Оксфорде. Мы с ней часто общаемся, её рассказ и натолкнул меня на мысль проверить Аманду. — Значит, этой Кими надо памятник поставить. А письменный японский с кем практиковал? — С Бейондом Бёздеем, — вздохнул Эл. — Он рвался меня поддержать после твоего отъезда. — Ещё бы он не рвался! И где он сейчас? — Учится в том же колледже, в котором я преподаю. — И вы с ним?.. — Лайт не закончил фразу, и в воздухе повисло невысказанное «встречаетесь». Он пытался казаться равнодушным, но заметно было, как вмиг потемнело его лицо. Эл поспешил его разуверить: — Нет, конечно. Я чуть не убил его, когда выяснил правду. Для его же блага лучше не попадаться мне на глаза. Лайт еле слышно выдохнул, и дверь открывал уже в приподнятом настроении. Как только Эл переступил порог дома Ягами, его сразу же окутала до боли знакомая, родная атмосфера. Обилие живых цветов, книги на всех доступных поверхностях, включая подоконник. И неповторимый аромат японской еды. Сейчас Эл бы обрадовался даже карри с тушёной морковью — так сильно соскучился. — Мам, мы дома! — крикнул Лайт. — И нас трое! — подхватила Саю. Госпожа Ягами вышла к ним и ахнула, глядя на Эл: — Глазам своим не верю! — Здравствуйте, госпожа Ягами. Очень рад снова встретиться с вами, — сказал Эл по-японски и поклонился ей. Она тоже поклонилась, а потом рассмеялась и крепко обняла его. Эл обнял её в ответ, прикрыв глаза. От госпожи Ягами пахло чем-то чарующе сладким, вроде сдобного печенья. Эл невольно сглотнул. — Боже мой, каким ты стал взрослым! И высоким! — она погладила его по спине, вынуждая расправить плечи. — И профессором, — продолжила Саю. — Я пока просто преподаватель, ещё не профессор, — поправил её Эл. — Преподаватель?.. — не поверила своим ушам госпожа Ягами. — Да. Я преподаю математику в Лондонском университете. — Мам, отпусти его уже! И пойдёмте обедать! Я жутко голодная! — попросила Саю. Когда они расселись за столом, госпожа Ягами, улыбаясь, спросила у Эл: — Ты всё так же ешь сладости для развития интеллекта? — И это всё так же работает, — невозмутимо отозвался Эл. — Теперь даже я в это верю, — хмыкнул Лайт. — Ура! Значит на обед будут сладости! — победно вскинула руку Саю. — Я как раз испекла тайяки. Эл, тебе они раньше нравились. — У меня от одного запаха слюнки текут, честно говоря. Во время обеда Эл кратко пересказал историю своего обучения в Оксфорде и становления преподавателем. Госпожа Ягами внимательно его выслушала и, подперев голову рукой, вздохнула: — Ты, наверное, сильно уставал от такой нагрузки. Поэтому и не связывался раньше с Лайтом? Эл и Лайт переглянулись. Саю тоже подняла глаза от тарелки с тайяки и перевела взгляд с одного парня на другого. Эл не знал, стоило ли рассказывать госпоже Ягами обо всей этой истории с письмами и звонками. Кроме того, вопреки его желанию, проскальзывала неприятная мыслишка о том, что она могла быть в курсе действий своего мужа. Пауза затянулась. — Что происходит? — нахмурилась госпожа Ягами. — Вы трое что-то скрываете? — Мам, — начал, собравшись с духом, Лайт, — ты знаешь, из-за чего мы уехали из Винчестера? — Из-за того, что твоего отца перевели сюда, конечно. Меня всегда удивляло, что он решил переехать так внезапно, что даже толком не дал вам времени попрощаться. Саю у Келли даже адрес не спросила, чтобы письма писать, так он нас торопил. — Ну, мы с Келли не такие друзья, как Лайт с Эл, — Саю многозначительно поиграла бровями. — Саю! — прикрикнул на неё Лайт. — Что? Ты же всё равно собирался ей рассказать. — Рассказать что? — не выдержала госпожа Ягами. — Мы уехали из Винчестера, потому что отец хотел увезти меня подальше от Эл, — быстро проговорил Лайт не глядя на мать. Эл понял, что он нервничает, и взял под столом за руку. Лайт судорожно обхватил его пальцы своими и продолжил: — Ему показали фотографии, на которых мы… целовались, — последнее слово Лайт практически проглотил, но Сатико всё равно разобрала и уставилась на сына с откровенным шоком в глазах. — Вы не знали этого, госпожа Ягами? — уточнил Эл. — Нет… Ты хочешь сказать, что у вас было что-то вроде романа? Но вы же совсем детьми были! — Нам было по двенадцать. Я бы не назвал это романом, просто мы… я даже не знаю, как это охарактеризовать. Но что мы были друг для друга больше чем друзья — это точно, — ответил Лайт. — Ох, милый! — госпожа Ягами горько вздохнула. — Теперь понятно, почему ты так переживал, когда мы уезжали. — Это ещё не всё, госпожа Ягами. Ваш муж заплатил помощнице мистера Вамми, чтобы она не передавала мне звонки от Лайта, — добавил Эл. — И начальнику почтового отделения Токио, чтобы они не отправляли письма. Поэтому я и не отвечал — у меня не было ни адреса, ни телефона Лайта. По мере того, как Эл говорил, лицо госпожи Ягами всё больше вытягивалось. Под конец она уронила на пол ложечку, которой размешивала чай, и прошептала: — Какой кошмар!.. Выходит, ты, Лайт, звонил и писал, а Эл об этом даже не знал? И всё это устроил Соитиро? — Да. — И ведь я предлагала позвонить мистеру Вамми, помнишь? Я хотела с ним поговорить и прояснить ситуацию, но ты мне не позволил. Попросил не вмешиваться в ваши дела. Лайт вздохнул, а у Эл отлегло от сердца: госпожа Ягами ничего не знала, как и они сами. Только сейчас он осознал, что боялся предательства с её стороны. Он погладил приунывшего Лайта по тыльной стороне ладони и ехидно спросил: — Ну а как у тебя продвигается захват мира? Юристам он как-то проще даётся? — Политики тоже часто юридический факультет заканчивают, он универсальный. — И тебе нравится там учиться? Лайт пожал плечами: — Наверное. Особого восторга не испытываю, но это образование ради карьеры. — Знаешь, мне всегда казалось, что есть одна профессия, которая подошла бы тебе лучше остальных. — И какая же? — Преподаватель истории. Ты же прирождённый учитель: даже мне, математику, было очень интересно тебя слушать. — Я ему тоже об этом говорила, — вставила Саю. — Он тогда скривился и сказал, что преподаватели миром не управляют. — Я должен думать о будущем, Саю. Строить карьеру. И не обязательно это должно мне нравиться. — Лайт, ты выдаёшь заученные фразы, которые изо дня в день повторял тебе отец, — заметила Сатико. — Образование — это очень важно. Но не лучше ли учиться тому, что нравится именно тебе? И потом получить ту работу, что не только престижна, но и любима? Жизнь-то твоя, Лайт. А ты как будто живёшь для отца, а не для самого себя. Ты же помнишь, что по его схеме тебе надо жениться на девушке из хорошей семьи и завести как минимум двоих детей? — Помню, — буркнул Лайт. — И как ты собирался претворять этот пункт в жизнь, скажи мне на милость? — Откладывать до последнего. В крайнем случае заключить фиктивный брак. — А дети? Тоже фиктивные? Я поговорю с мужем на эту тему, — вздохнула Сатико. — Я сам с ним поговорю! — громко сказал Лайт и уже значительно тише добавил: — Извини, мам. Я уже не ребёнок, не надо за меня решать. — Ты уверен, что справишься? Это может вылиться в скандал. — Пусть выльется. Это мне он испортил целых шесть лет жизни, так что я заслужил объяснение. — Хорошо, Лайт. Просто помни: отец всегда хотел тебе добра. — И ты считаешь, что он был прав, когда поступил так? — Нет. Даже если он считал ваши отношения недопустимыми, нельзя было оставлять тебя в неведении и уж тем более заниматься подкупом. Я имела в виду его цели, а не средства. Цель у него была благая, в этом я уверена. Он всегда хотел для сына самого лучшего. — Только самого сына забыл спросить, что для него будет лучше. Все ненадолго замолчали. Сатико с грустью смотрела на Лайта, который внешне казался спокойным, но Эл по едва уловимой дрожи пальцев ощущал его гнев. Ощущал и прекрасно понимал. Много недель прошло с тех пор, как он сам узнал правду и успел уже принять её и простить обидчиков. И если для Эл самым близким из разлучивших их людей был Бейонд, то для Лайта — его отец. Человек, которого Лайт любил и уважал. Которому безоговорочно доверял. Немудрено, что госпожа Ягами опасалась за исход разговора отца и сына. Как бы хорошо Лайт ни научился скрывать истинные эмоции, его гнев и обида на отца могли натворить бед. Эл по опыту знал, что утешать в такой ситуации бессмысленно. Так что просто покрепче сжал руку Лайта, надеясь, что он ощутит эту безмолвную поддержку. Лайт посмотрел на него и, словно прочитав его мысли, кивнул. За разговорами наступило время вкусного ужина, а потом и вечернего чая. За окнами стемнело. Госпожа Ягами включила лампы, и гостиную залил мягкий жёлтый свет. После чая с печеньем Саю и госпожа Ягами пошли смотреть телевизор, а Лайт и Эл остались за столом и несколько часов непрерывно говорили — никак не могли наговориться. Эл понял, что зря сомневался — они, как и раньше, понимали друг друга с полуслова. — Эл, ты же останешься у нас на ночь? — спросила Сатико, когда перевалило за полночь, и Саю ушла спать. — Если можно, госпожа Ягами. — Разумеется, можно! Я могу постелить тебе на диване в гостиной, но, — она лукаво улыбнулась, — тебе, наверное, хочется провести время с Лайтом. И я не против, только не шумите сильно. — Мама! — воскликнул Лайт и слегка покраснел. — Лайт, тебе, может быть, сложно это представить, но мне тоже когда-то было восемнадцать. Я всё прекрасно понимаю. — Госпожа Ягами, я уже говорил вам, что вы лучшая мама на свете. Ничего не изменилось, — улыбнулся Эл. Комната Лайта в Токио отличалась от его же комнаты в Винчестере. Книг на полках прибавилось, причём сейчас самыми используемыми выглядели учебники по юриспруденции. Эл потянул носом воздух: пахло, как в любимом книжном магазине Лайта в Лондоне. Карты в комнате больше не было, как и кубков по теннису. Эл обратил внимание на аскетичность убранства: никаких фотографий или безделушек, только книги говорили что-то о личности проживающего здесь человека. Из окна подул свежий ветер, взметнул шторы, и в тот же момент стало темно — Лайт погасил верхний свет. Лишь ночник очерчивал круг мягкого тёплого света на поверхности стола. Лайт сел на кровать, и она тихонько скрипнула под его весом. — Иди ко мне, — шёпотом позвал он. Медленно, как во сне, Эл подошёл и сел рядом с ним. Лайт снова был так близко, что ощущался его запах. В глазах Лайта Эл видел смесь напряжённого волнения, предвкушения и желания и прекрасно понимал его. Что-то похожее он испытывал перед самым первым поцелуем на ромашковом поле. Невыносимо хотелось прикоснуться к Лайту, поцеловать и одновременно было страшно, что он откажет. Теперь Эл знал — его совершенно точно не оттолкнут. Он нужен Лайту и всегда был нужен. Он ласково провёл тыльной стороной ладони по щеке Лайта и запустил пальцы в его волосы, поглаживая по голове. Точно так же, как тогда. И Лайт снова расплылся в довольной улыбке, подставляясь под ласку. — Венков из ромашек не хватает, — прошептал Лайт, и Эл вновь поразился тому, что они думают об одном и том же. Он давно не был на ромашковом поле, но был уверен — в этом году цветы распустятся снова. Они целовались долго и нежно, невыносимо нежно. За все годы, проведённые в разлуке. Эл почувствовал, как Лайт потянул край его свитера наверх, и разорвал поцелуй, чтобы помочь ему. Новый порыв свежего ветра заставил покрыться обнажённую спину мурашками. Эл вздрогнул, и горячие ладони Лайта тут же прошлись вдоль позвоночника. Одна рука осталась между лопаток, а вторая опустилась вниз, на ремень джинсов. По медленным и неуверенным движениям Лайта Эл догадался, что он тоже имеет весьма смутное представление о том, что следует за поцелуями. Но отчего-то был уверен: что бы ни произошло дальше, это будет правильно. Не важно, что случилось с ними обоими за эти шесть лет. Не важно, что они жили в разных странах и общались с разными людьми. Он снова ощущал связь между ними — сильную, почти зримую. Шелесту ветра за окном вторил шелест брошенной на пол одежды. Интимный свет настольной лампы отражался в блеске глаз. К сладкому вкусу губ добавился солёный — шеи, груди и живота. Запах книг и цветущей сакуры смешался с пряным ароматом тела Лайта. Эл уже знал, что эта смесь запахов навсегда останется его любимым ароматом. Так же, как и любимым ощущением — тонкие пальцы, вцепившиеся в плечи, волосы, щекочущие шею и обжигающий ухо шёпот. С утра Эл разбудил назойливый солнечный луч, пробивавшийся между плотно зашторенными занавесками. Эл сощурился и вдруг ощутил, что впервые проснулся в кровати не один. Лайт прижимался к нему со спины, обхватив левой рукой поперёк живота. Эл чувствовал его тёплое размеренное дыхание у основания шеи. Было в этом пробуждении что-то глубоко правильное и привычное, как будто именно так и должно было начинаться каждое утро. Эл провёл кончиками пальцев по лежащей на нём руке Лайта: погладил пальцы, перевернул ладонь, дошёл до запястья и вдруг замер от увиденного: тонкую кожу поперёк вен пересекал старый тонкий шрам. Эл неверяще поднёс руку Лайта к глазам и принялся рассматривать шрам. Его точно не было, когда Лайт жил в Винчестере — это уже более позднее приобретение. — Не обращай внимания. Это было давно, в средней школе ещё, — объяснил проснувшийся Лайт, мягко вытаскивая руку из пальцев Эл. — Психанул. Хорошо, что ума хватило вовремя остановиться. Об этом никто не знает, даже мама. — Лайт… — Всё нормально, правда. Теперь просто замечательно, — он нежно провёл по подбородку Эл подушечкой большого пальца. — Ты действительно хотел себя убить?! — Не знаю, чего я хотел. Я испытывал тогда слишком много эмоций сразу, и не знал, как с ними справиться. Меня накрыло, ну и вот. Да глупость, говорю же. Не обращай внимания. Но Эл не собирался сдаваться так просто: — Почему ты не рассказал маме? Она же любит тебя, она бы поняла. Или друзьям, — нехотя добавил он. В конце концов у Лайта могли появиться новые друзья, хоть мысль об этом и заставляла Эл ревновать. Лайт раздражённо уставился на него: — Мой единственный друг остался в Винчестере, Эл. А маме… Что я — девчонка, плакаться маме?! Мужчина не должен плакать, особенно при посторонних. И уж тем более истерить. — Это тебе тоже отец внушил? Что ты должен вести себя идеально, даже когда тебе плохо? Лайт открыл было рот, чтобы возразить, но только махнул рукой и улёгся на спину, вперив невидящий взгляд в потолок. Эл ждал ответа, повернувшись к нему всем телом и подперев голову рукой. Несколько минут прошло в молчании. — Да, — тихо ответил, наконец, Лайт. — Он всегда осуждал меня за излишнее проявление эмоций на людях. Знаешь, это так утомляет — притворяться безразличным. Я никогда не думал об этом в таком ключе, но, вероятно, он как раз опасался, что моя эмоциональность — это показатель «неправильной» ориентации. Он старался воспитать во мне мужественность, в том числе и в этом аспекте. — Но, раз даже твоя мама не знала об этом, — Эл кивнул на шрам на запястье Лайта, — то и семья входит в понятие «на людях»? — Ну, конечно! Эл, ты сам-то рассказывал кому-нибудь о нас? Мистеру Вамми, например? — Нет. Мы оба не хотели, чтобы кто-то видел наши слабости. Я прекрасно понимаю тебя, потому что чувствовал то же самое. Просто мне очень жаль, что мы провели столько времени так далеко друг от друга. Нам обоим было бы легче, если бы мы хотя бы имели возможность переписываться. — Мне тоже жаль. И совсем не хочется снова расставаться. Но, если честно, я не представляю, как нам теперь видеться. Ты живёшь и работаешь в Лондоне, я только начал учиться тут. Неужели опять звонки и письма?! — Ты ведь можешь перевестись в Лондон. В любой колледж или университет. Если хочешь, конечно. Я снимаю отдельную квартиру. Она небольшая, но нам на двоих её бы хватило. Что ты так на меня смотришь? — сбился Эл. — Ты серьёзно предлагаешь жить вместе? — Ну да. — А как на это посмотрят твои коллеги, ректор колледжа? — Лайт, Англия не Япония, у нас нравы гораздо свободнее. Для преподавателей не очень желательно встречаться со своими студентами, но ты-то точно не будешь учиться математике. — Однозначно, — хмыкнул Лайт. — Ну тогда проблема решена. — Как у тебя всё просто! Ты думаешь, что мы вот так просто сможем жить вместе? — А почему нет? По-моему, сегодня это у нас отлично получилось. Чем больше Эл об этом думал, тем очевиднее для него становилось, что жить вместе — правильное решение. Но и раздумья Лайта были ему понятны. До сих пор его содержал отец. В Лондоне же ему придётся искать работу: даже не спрашивая, Эл заранее был уверен, что гордый Лайт откажется жить на средства своего парня. Своего парня. Эл определённо нравилось, как это звучит. — Так что? Ты бы хотел жить со мной? — Конечно! Просто я задумался о том, сколько всего мне предстоит сделать, чтобы переехать в Лондон. Но это разумнее, чем тебе перебираться в Токио. — Хотя бы потому, что по японским обычаям тебе всё ещё надо жениться и завести детей, — хмыкнул Эл. — А я буду против. — Я сам буду против. — Мне вот интересно, к Саю такие же высокие требования предъявляются? — Нет, она же девочка. Её воспитанием целиком занимается мама, а она, как ты знаешь, не очень строгая. — То есть если бы Саю проявила интерес к девушкам, вашему отцу было бы всё равно? — Не знаю. Но надеюсь, она всё же его не проявит. Иначе меня обвинят ещё и в дурном влиянии на сестру. — Ты уже думал, что скажешь отцу? — Пока каждый раз, когда я об этом думаю, мне хочется его ударить. А так нельзя, надо действовать с холодной головой. Я-то уеду. Мне восемнадцать, меня он больше удерживать не сможет. Но я не хочу, чтобы всё это отразилось на маме и Саю. В любом случае, с разговором я подожду до того момента, как утрясу все вопросы с университетом и визой. — Хорошо. Лайт, извини, что я опять об этом спрашиваю, но мне нужно знать. Насчёт шрама. Это было один раз или?.. — Боже, Эл, ты хочешь выяснить, псих я или нет? Один раз это было. — Я хочу выяснить, что у тебя за тяга к нанесению увечий холодным оружием, — Эл примирительно улыбнулся и перевернулся на живот. Он растопырил пальцы правой руки и продемонстрировал шрам от клятвы побратимов. — Покажи свой. Лайт усмехнулся: — Ты хочешь помериться шрамами? У кого длиннее? — Именно. Давай сравним. Лайт тоже улёгся на живот и поднёс свою ладонь к ладони Эл. На вид их шрамы были совершенно одинаковыми: две тонкие белые линии, тянущиеся от подушечки указательного пальца к запястью. Но Эл из желания подразнить Лайта нахально заявил: — У меня длиннее. — Неправда! — Давай измерим линейкой. — Эл! — Я же математик. Требую точности измерений. Лайт, ворча, встал с постели и нашарил в недрах письменного стола линейку. — Двадцать сантиметров, — объявил он, тщательно измерив свой шрам. Эл взял у него линейку, приложил к своей ладони и удивлённо проговорил: — Двадцать сантиметров ровно. Ни миллиметром больше. Измерения прервала Саю. Она, по-видимому, какое-то время стояла под дверью и прислушивалась, потому что в ответ на фразу Эл разразилась громким хохотом и, судя по звуку, сбежала вниз по лестнице. — Чего это она? — недоумённо спросил Эл. — Не знаю. Что она слышала? Двадцать сантиметров? А, ясно, — Лайт усмехнулся. — Она не так нас поняла. Сейчас опять будет многозначительно ухмыляться, как будто ей известны наши страшные тайны. Кстати, помнишь, Саю всё гадала, какое у тебя полное имя? — Лайт хитро прищурился. — Помню, — поморщился Эл. — Она не первая и не последняя, кто пытался это сделать. — Так вот, я разгадал тайну твоего имени! — торжественно объявил Лайт и уселся на постели с видом победителя. Эл уставился на него чуть ли не в ужасе. Он уже и подзабыл о застарелом страхе перед интересом историка к рыцарскому имени. Лайт ухмылялся, глядя на него, и Эл уже предчувствовал бесчисленные сокращения от Ланселота. Но он всё-таки нашёл в себе силы спросить: — И какое же оно, моё полное имя? Лайт выдержал театральную паузу, а потом наклонился к уху Эл и прошептал: — «Эл» значит «Любимый».