Первый

Лес был живым: он дышал, пел и веселился. Листва нависала так густо, что луне оставались лишь тонкие кружевные дорожки, то тут, то там вспыхивающие хрустальным блеском разноцветных лампад. Волшебные эльфийские голоса вели неспешную беседу — низкие, полные страсти, увлекали, а высокие, звенящие предвкушением, отзывались. Лес был живым. Раккадар впитывал эту живучесть и никак не мог насытиться. — Что за чумазое уродство. Раккадар встал прямее. Дядя Грабóрг остановился за плечом, сложил руки на груди и с презрением уставился на празднующих эльфов. — Только погляди на этих грязероек. Раккадар глядел. «Грязеройки» порхали по лесу, улыбались, смеялись, носили блюда с едой и мягко, по-птичьи пересвистывались. Невозможно было оторвать взгляд, сколько же в них переливалось оттенков! Их глаза могли быть прозрачным прибоем, лепестком олеандра, лесной хвоей или густым шоколадом, их волосы — пшеницей, теплым медом, яркой манговой мякотью, огненной искрой и даже кокосовым саго, а уж перечислить цвета их одеяний было и вовсе безнадежной задачей. На этом фоне гости долины смотрелись совсем уж убого. Раккадар оглянулся на своих, отмечая военное однообразие черных кожаных корсетов и огненных юбок, красных прямоугольно-зрачковых глаз и угольных волос, забранных в узел на макушке. Хмурые и сосредоточенные, его генералы и родственники следовали за эльфами к праздничным столам, расставленным ради них на земле, и настороженно оглядывались. Сидеть на стульях они явно опасались, а деревьям не доверяли и того сильнее: каждый нет-нет да и задирал голову, недоверчиво разглядывая кроны древних гигантов, будто ожидая увидеть там мелькнувшего лучника и услышать памятный боевой свист. — Безродные головешки думают, они задымят нам голову кряканьем вместо музыки и вареной травой вместо еды? — злился сбоку Граборг. — Думают, напугают своими деревьями? Обдурят фальшивыми улыбками? Свистящие обезьяны. Чумазые земляные черви. Щепотки пепла. Парочка эльфов проскользнула мимо, смеясь и болтая. Раккадар с тоской посмотрел им вслед. — Разве не могут они искренне веселиться? Граборг шагнул ближе. — Только не говори, что ты им веришь, — сказал он возмущенно. — Думаешь, они рады отдать генерала? Да они пеплом срутся от страха и готовы лизать зад любому, кто пообещает им защиту. Ты что, забыл? Эльфы — скользкие слизни: насвистят в уши, а потом отжарят твоими же рогами. — Полегче, дядя, у меня сегодня свадьба с одним из них. — Вот и одумайся! — Граборг схватил за плечо, царапаясь когтями. Шрам, расчертивший наискосок лицо, почернел от злости. — Останови этот бред, Ракка. Ты еще можешь все бросить и уйти из змеиного логова свободным. Что, если бы я надумал жениться с одноглазым?! Свадьба с эльфом не просто глупость, это самоубийство. Твоя мать сожгла его отца, он прирезал твоего лучшего друга — между вами слишком много черной крови! — И сегодня я положу конец этой вражде. — Ты думаешь, он от бумажки воспылает к тебе чувством? Он же презирает тебя, считает дикарем, демоном, и никакие певульки и прыжки по деревьям этого не изменят. Грязеройки думают, ты хочешь унизить его, отомстить. А если он во сне тебя прирежет? — Тогда ты станешь правителем-регентом и будешь готовить к трону брата, — сказал Раккадар ровно. Граборг взбесился. — Остроухие смеются над тобой, — рыкнул он сквозь зубы. — Твоя мать бы такого не допустила. Раккадар сжал кулаки. Сколько раз он слышал эту фразу, мог бы уже привыкнуть — но нет, она снова и снова била между рогами. — Я не моя мать, — сказал он твердо. Граборг сплюнул ему под ноги и махнул рукой. — Наслаждайся свадьбой, огненок, — он зашагал к празднеству, бормоча под нос ругательства и хрустко топча опавшие на тропинку франджипани. Шипастые костяные наросты топорщились на локтях и предплечьях, делая его похожим на вулканскую ящерицу — громадную, двуногую и пышущую злобой. Раккадар смотрел ему вслед, потирая собственный локоть: шип он давно срезал и теперь регулярно шлифовал — с таким усердием, что сдирал вокруг кожу. Нет, дядя не прав. Он все еще живет войной, видит в эльфах врагов, но то время прошло, и теперь все будет по-другому. Согласие Сильверина на этот договор — а уж тем более согласие Мегорна — ясный знак: эльфы готовы сближаться. Раккадар не сомневался, что делает все верно. Он нагнулся, подхватывая уцелевший франджипани. Белоснежно-персиковый цветок невесомо поместился на ладони, словно в чаше воды, пробрался в ноздри густым и томным нектаром. Хотелось вдыхать еще, но вот рядом зашелестела трава, и Раккадар торопливо спрятал бутон под край корсета. Приняв царственный вид, он выпрямился — и вовремя: из-за деревьев показалась молодая эльфийка. На голове у нее красовался венок, глаза блестели зеленью, а на сгибе локтя висела корзинка разноцветных листьев. Она явно побаивалась его, но не настолько, чтобы перестать улыбаться. — Все готово, Ваше Огненное Сияние. — Она поклонилась, и светлые кудри заплясали вокруг лица, словно бабочки. — Не угодно ли пройти за мной? Раккадар медленно выдохнул. Да, да, он готов. Он ждал так долго — осталось совсем немного. Эльфийка вела его по лесу, то и дело улыбчиво оглядываясь. Листья, которые она бросала на землю, хрустели под сандалиями и терпко пахли. Раккадар шел, наслаждаясь тем, как сочная кудрявая трава щекотала пальцы, как пропитанный влагой воздух оседал испариной на коже, как подол юбки цеплялся за тонкие ветки, словно тоже стараясь всего коснуться, все ощутить, все запомнить. В груди, будто от глотка шафранового масла, разливалось теплое предвкушение, искрами зажигалась уверенность: все пройдет как нужно — гораздо лучше, чем в переговорной башне. Сейчас, когда волнение от той встречи улеглось, Раккадар вспоминал неразбериху с брачным договором с улыбкой. Вот ведь они дали маху! Как эльфы, не сомневаясь, что будут поняты правильно, не потрудились уточнить, кого именно сватают для единения двух народов, так и Раккадар, увидев слово «королевский союз», настолько обезумел от одной мысли о Мегорне, что и не подумал о принцессе. Хорошо, что все выяснилось — женитьба с Леунн была бы делом провальным, и не только из-за склонности Раккадара. Если уж быть совсем честным, гремуче-ртутный характер эльфийской девы попросту… пугал. Всю церемонию казалось, что она вот-вот подскочит и, обозвав его рогатой псиной, набросится с кулаками. Другое дело Мегорн! С каким гордым спокойствием он сидел во время переговоров, а потом — с каким достоинством принял свою участь… Раккадар готов был отложить свадьбу, дать ему время подумать, но он не попросил и минуты. И это означало две вещи. Первое — в Мегорне нет к нему ненависти или презрения, что само по себе новость, от которой внутри развязывались многолетние узлы, позволяя выдохнуть спокойно. И второе, что единение для эльфов — не просто слова или бумажка, они говорили о сближении соседей серьезно. Осознав это еще там, в башне, Раккадар едва удержался от того, чтобы броситься Сильверину на шею. «Стать больше, чем старыми врагами» — слова эльфийского короля отозвались в душе почти невозможным, но таким страстным желанием. Потом, конечно, радость превратилась в кошмар, когда все пошло наперекосяк из-за подарка… При воспоминании о том, как на его глазах ладонь Мегорна вспыхнула и обуглилась, Раккадар каждый раз заламывал рога… Но ничего, у него будет предостаточно времени, чтобы все объяснить и извиниться. Да, да, как только церемония закончится и Мегорн прибудет в Джоротаджу, Раккадар сделает все, чтобы старых обид между ними не осталось… Голос эльфийки пробудил его от раздумий. — Мы пришли, Ваше Огненное Сияние. «Благодарю», — хотел сказать Раккадар, но поднял взгляд — и вежливость застыла на губах. Перед ним открылось зрелище, которое он и не мечтал увидеть. Необъятный древний баньян с гладко-белой, словно молодая кожа, корой, вздымался ветвями к самому небу и оттуда, с высоты, опускал до земли многочисленные воздушные корни, обвитые непроглядным плащом цветущих лиан. Настоящее чудо света. Священное древо Великих Духов. В юности Раккадар читал о нем в альманахе Тирилиона, но ни разу не рискнул прокрасться так далеко в джунгли. А теперь он стоял здесь открыто, по приглашению эльфийского короля. И уже через мгновения сможет пробраться внутрь, под зеленый полог, чтобы там… чтобы там… Нет, об этом лучше было не думать. Впереди, у самой завесы, стоял Сильверин. Длинный и грациозно-тонкий, окутанный облаком серебристых одежд и снежных волос, он смотрелся частью могучего великана, еще одним воздушным корнем, столь же природным и вечным. Вот он взмахнул руками, поднял глаза к небу и торжественно заговорил на древнеэльфийском. Слова его полились мягким, тягучим каучуковым соком. Невидимый хор отзывался эхом откуда-то сверху. Казалось, пели сами деревья, трава или даже ветер. Раккадар смотрел, слушал, старался запомнить в деталях. Вот среди ветвей снуют крошки-колибри, вот где-то за плотным покровом лиан журчит ручей, вот заморосил легкий дождь, поглаживая разгоревшуюся кожу. А вот с другой стороны Древа Великих, ведомый другой эльфийкой, вышел… Мегорн. Великая Мать Инферно… Все остальное рассеялось и размылось, стало неважным. В груди закипело. Еще, еще ближе… Мегорн встал напротив. Раккадар оголил зубы, пытаясь улыбнуться по-эльфийски, но его усердие прошло даром. Мегорн не поднимал глаз от раскрошенных листьев под ногами и по знаку Сильверина протянул руки. Раккадар сглотнул. Он вытер ладони о праздничную юбку, дважды сжал кулаки, убеждаясь, что когти отполированы так, чтобы не колоться, и только тогда коснулся сильных загорелых пальцев. Роскошная темная бронза смотрелась невозможно идеальной на фоне его грязной синевы, и Раккадар прикрыл глаза. Сердце глухо билось в груди, будто запертое внутри пустой бочки из-под масла. Язык горел хуже перцовой лепешки. Мысли вязли. Пытаясь отвлечься, он прислушался к речи Сильверина — красивой и немного монотонной. Незнакомые слова убаюкивали сознание, дрожь отступала. Раккадар почти успокоился — и в этот момент в уши скользнуло заранее выученное: «муттам». Поцелуй. Раккадар знал, что делать, но все же метнул взгляд на Сильверина, и только получив подтверждение, подался вперед. Поцелуй. Великая Мать Инферно, это просто поцелуй. Просто? Впервые касаться друг друга, да еще под сотнями колючих взглядов… У Раккадара ощутимо задергалось правое колено — благо юбка заботливо это скрыла. Мегорн стоял все так же прямо, выровняв плечи по горизонту и не поднимая глаз, а когда Раккадар был совсем близко, отвернулся, подставляя лишь уголок губ. Раккадар был благодарен и за это. Он и так едва ли спал с тех пор, как эльфийский гонец прибыл с письмом от Сильверина, а теперь воспоминания об этой мраморно-прохладной, кошачье-мягкой коже и вовсе не дадут сомкнуть глаз ночами. Голоса запели громче, дождь замолотил сильнее, прибавляя к хору серебряный перестук по листьям. Сильверин вскричал что-то совсем монументальное — и отодвинул плотный полог лиан, приглашая внутрь, в царственную темноту Священного древа. Раккадар шагнул следом за Мегорном, все еще держась за его руку, и зелень сомкнулась, скрыла их от посторонних. Теперь они были одни. Внезапная тишина оглушила. Загривок горячо взмок — от густой пряной влажности земли и такой интимной, безоружной близости Мегорна. Раккадар ощущал себя огненком, которого друг потянул спрятаться от взрослых, чтобы сидеть в темноте и шептать секреты. В детстве с таким другом Раккадар не раздумывая отправился бы в любое пекло. И теперь, ведомый крепкой рукой, он обошел вокруг белого ствола, неловко спотыкаясь о разросшиеся корни, а у шепчущего ручья послушно опустился на колени. Сложив ладони ковшом, Мегорн зачерпнул прозрачной воды и протянул навстречу. Вода была ледяная. До ломоты. До стучащих зубов и обожженного горла. Раккадар выпил все до капли. Теперь была его очередь. Пальцы онемели, вода расплескалась, но и этого было довольно — Мегорн едва коснулся губами. Когда он нагнулся, из волос скользнула перламутровая бусина и скатилась на землю. Раккадар подцепил беглянку и намеревался вернуть на место, но стоило ему потянуться, как Мегорн отпрянул. Подобрался по-военному. Мгновенно. Так, будто ожидал удара. Губы поджались, готовые свистнуть атаку. Взгляд сверкнул из-под ресниц, окатил мрачным свинцом — тем самым, который Раккадар не раз отхватывал во время боя. Внутри все закаменело, а плечо заныло, вспоминая когтистую хватку Граборга. Пришла жуткая мысль: а что если дядя прав? Может ли быть, что свадьба с эльфом — ошибка? Нет, нет, невозможно. Раккадар все смотрел в глаза цвета виноградного масла и искал подтверждение: это случайность, это пройдет, Мегорну просто нужно время, чтобы отпустить старые привычки и убедиться, что Раккадар — не угроза. Раккадар — не угроза. — Нас ждут, — не выпуская его из виду, Мегорн гибко поднялся и шагнул к лианной завесе. Раккадар пошел следом. Когда они вышли обратно к празднику, их встретили без особого воодушевления — эльфы лениво похлопали и усадили их за стол, а сами вернулись к еде и песням. В той части, где сидели гости из Джоротаджи, было тихо. Друзья и родственники Раккадара ерзали на непривычных стульях, опасливо косились на золотые вилки и кривились от безвкусного травяного угощения. Граборг сидел, сложив руки на груди, и смотрел на веселящихся эльфов с плохо скрываемым презрением. Эльфам было плевать на их кислые мины. Они пили и ели, болтали и пускались в пляс, и Раккадар глядел, не отрываясь, — и не только потому, что счастливые райские птички радовали глаз. Мегорн сидел по его правую руку, и соседство ощущалось тяжелой ледяной глыбой. Еда на его тарелке оставалась нетронутой, зато кубок пахучего красного напитка пустел слишком часто. Раккадар жевал губу, но заговорить не решался. Он подготовил речь еще дома, но теперь мысли разлетались хуже вспугнутых крылатых тараканов. Он все еще подбирал слова, когда почувствовал на себе взгляд, от которого волоски на холке встали дыбом: молодой эльф, сидевший на другом конце стола, смотрел на него с горячей жгучей злобой. Отчего? Раккадар видел его впервые — а такое лицо он бы запомнил. Незнакомцем невозможно было не восхититься: закрученные наверх ресницы, нежный рот, бархатно-темные глаза и тончайшая золотая канитель волос, словно вылитое на плечи солнце. Раккадар привык к эльфийской красоте — а уж Мегорн давно и прочно запал в душу — но такую вызывающую, даже обидную идеальность до сих пор не встречал. Отчего в молодом эльфе столько обиды? В войну пал кто-то из его близких? Дядя прав, в те времена пролилось много крови, мать сожгла эльфов без счету. Раккадар и сам, конечно, не безгрешен, но именно он положил этому конец: сев на трон, он первым делом созвал совет для обсуждения мира. О свадьбе с Мегорном он тогда, разумеется, не мог и мечтать, но мысль о том, чтобы смотреть с соседями друг на друга без ненависти, а однажды — кто знает — даже пожать руки, заставляла подписывать перемирие так, что только бумага хрустела. Возможно ли, что время для рукопожатий наконец настало? Не с этим златовласым, конечно, но хотя бы с Мегорном? Хотелось верить, что, пожив немного в Джоротадже, Мегорн увидит, что окружен не демонами и не дикарями. И возможно — возможно — со временем Раккадар станет ему если не другом, то хотя бы… товарищем? Равным? А это, в свою очередь, поможет соседям стать ближе? «Генерал, — репетировал он, беззвучно обращаясь к своему нетронутому кубку, — спешу вас заверить, что этот брак — не более чем взаимовыгодная сделка… — «сделка» резанула, и он поискал менее грубое слово на эльфийском, — …соглашение! Да, не более чем взаимовыгодное соглашение, которое, как я всем сердцем надеюсь, сблизит наши народы. Можете не сомневаться, в отношении вас я не позволю ни себе, ни другим никаких… — он заледенел, торопливо отбрасывая непотребные варианты фразы, и наконец остановился на подходящем, — злоупотреблений. Ваша свобода ничем не будет ограничена, весь замок открыт и безопасен. Что касается ваших обязанностей как моего мужа… — от слова в груди забурлило, словно ее до горла набили шариками тапиоки, пришлось отдышаться. Раккадар с силой сглотнул. — Так вот, в первое время в ваши обязанности войдет посещение празднеств и утренней молитвы, а дальнейшее решите сами. — Он побегал взглядом по тарелке, обдумывая важные пункты. — К сожалению, к некоторым вещам, вроде сухой жары и отсутствия стульев, придется приспособиться, в остальном же от вас не потребуется поступаться верой и привычками. Или же перенимать наш образ жизни». Эту фразу он мысленно выделил и подчеркнул когтем. Как бы ни бесился из-за этого дядя, никому не будет позволено принуждать Мегорна ни к новой еде, ни к одежде. И уж тем более к молитвам Матери Инферно. Еще не хватало. Раккадар потер воспаленную кожу над локтем, раздумывая. Было же еще что-то важное… Ах да! «Вторая свадебная церемония будет устроена в замке — но позже, когда вы обживетесь. Пока же добро пожаловать в Джоротаджу, и если вам что-то понадобится — обращайтесь. Для вашего удобства я не пожалею ничего». «Ничего», — повторил он про себя и кивнул кубку. Теперь точно все. Убедившись, что речь готова, Раккадар выдохнул. Да, самое время. Он дважды открывал рот и дважды в сомнении молчал. На третий раз он наконец решительно повернулся — и увидел, как Мегорн поднимается с места. — Прошу прощения, ваше Огненное Сияние, у меня неотложное дело. Говоря это, он даже не посмотрел на Раккадара. Вместо этого он метнулся взглядом в сторону молодого эльфа с солнечными волосами, и тот кивнул, а когда Мегорн зашагал в джунгли, поспешил следом. У Раккадара медленно загорелась шея, начиная от плеч и выше, до самой челюсти. Неужели… В горле опасно пересохло. Так вот отчего молодой эльф смотрел так мрачно? Это была вовсе не злоба, а… ревность? Нет, этого не может быть… их взгляды — это еще ничего не значит, мало ли бывает поводов двум эльфам встречаться, здесь наверняка что-то совершенно иное… да-да, не стоит об этом и думать… Под ребрами стрельнули искры. Раккадар зажмурился, прижал ладони к бокам, стараясь унять жар, но легче не стало. Он должен, должен убедиться, увидеть все своими глазами. Не в силах сидеть, он вскочил, вытряс из ближайшего эльфа указания к дому Мегорна и бросился туда. Продираясь сквозь чащу, он молился, чтобы они были умны и не встречались в таком очевидном месте, но когда он добрался до нужного эвкалипта, услышал в кроне горячий сбивчивый шепот. Они даже не озаботились опустить лиственный полог. — …это последняя возможность, — ныл молодой. — Скорее, у меня собрана сумка! — Ты же знаешь, я не могу уехать, — отвечал Мегорн мягко. — Это мой долг перед Эрдванной. Но запомни: это ненадолго. Я обещаю вернуться — и с Высшей меткой. Ты будешь мной гордиться. — Какое мне дело до твоей метки! Я только хочу, чтобы мы были вместе. — Тяжелый, наполненный слезами вздох. — А ты… ты забудешь меня. Уедешь на Песью гору и забудешь! — Ты мое солнце, мой свет, — ворковал Мегорн, — я ни за что тебя не забуду. Когда станет совсем тяжело, помни, что в моем сердце есть особое место: там живешь ты, и никому туда больше не пробраться. Я люблю тебя, больше всего на свете. А когда станет тяжело мне, я найду утешение в том, что ты дома, ты жив, и ты… любишь меня. — Люблю, — шепот звенел слезами. Звук поцелуя. «Муттом», — подсказал Раккадару воспламенившийся мозг. — Я буду тренироваться день и ночь! — в молодом голосе сквозило отчаяние. — Стану сильным, сильнее Утрона. И тогда я приеду в замок, прирежу Песьего короля и заберу тебя домой. Мегорн рассмеялся. — Я буду ждать тебя, мой прекрасный спаситель, — сказал он с восхищением. — Главное, помни: все это временное испытание. Скоро мы снова будем вместе. Шорох одежды. Поцелуй. И тишина, наполненная еще большей любовью. Раккадар привалился к стволу, не в силах сделать вдох. Внутри все клокотало огнем, лоб разрывало, будто между рогов ударили секирой. Внизу под корсетом что-то царапалось, он дернул когтями — на ладонь вывалился почерневший и скукоженный франджипани. «Чумазые землеройки». Кинув цветок на землю, Раккадар вдавил его пяткой и бросился обратно, туда, где горел свет, звенела музыка и журчал смех. На церемонию его свадьбы. Рухнув на стул, он невидящим взглядом уставился на покрасневшие пальцы. Рядом остановилась та самая эльфийка, что вела его из джунглей, только вместо корзинки цветов она сейчас держала в руках пузатый кувшин. — Не угодно ли вина? Вино? Раккадар слышал, конечно, об эльфийском напитке. — Зачем? — отозвался он не своим, слишком глухим и рокочущим голосом. Девушка рассмеялась. — Наш волшебный рецепт — лекарство от грусти и лучший способ забыться. Раккадар решительно придвинул кубок. Язык защипало от едкого вкуса, а в голове зашумело от тошнотворного запаха, но как только он выпил, потянулся за добавкой. И снова. И снова. Эльфийка глядела теперь с опасением, но возражать не смела. А Раккадар все пил, давясь отвратительной жгучей жижей. «Лекарство от грусти и способ забыться» — именно то, что ему сейчас нужно. После десятка порций эльфийское пение слилось в тоскливый вой, лица смешались, улыбки превратились в издевательские оскалы. Значит, они все знают, что у Мегорна любовник? Молчат, но знают? Смеются над наивным Песьим королем? Обещают Мегорну, что это временное испытание и это ненадолго? «Твоя мать такого бы не допустила…» Но ведь Раккадар не мать, не так ли? Он слишком хорошо помнил тот день, когда ее огонь перестал быть факелом, который можно достать в битве и затушить в мирной жизни, и превратился в бушующий неуправляемый инферно. Тогда она потеряла разум, поддалась внутреннему демону, а потом принялась сжигать без разбора всех, врагов и друзей, и находила счастье в этих пожарах. Раккадар сжал кулаки, впивая когти в ладони. Вот он, самый страшный страх — не выдержать искушения. Да-да, непрошеное наследство, проклятый дар жил и в нем: скрытый первородный огонь, которому не нужно даже масло. Он прятался, ждал своего часа, но порой требовал брать все, что вздумается, и жечь-жечь-жечь. Как сейчас. Но нет, Раккадар не таков. Он не станет монстром, не позволит безумной силе взять верх над разумом, не заиграется с огнем. Он не станет демоном. Ни за что. Тогда почему сейчас к горлу подступали языки пламени, хоть Раккадар не выпил ни капли масла? Почему в голове гудело и незваными искрами вспыхивали рваные, обидные мысли? Глупый Песий король. Наивная головешка. Пустая трата рогов. Что он себе придумал? Никогда Мегорн не станет ему другом, никогда не посмотрит как на равного. Раккадар для него дикарь и демон — и он смирился с этим! Смирился так давно, что смирение это стало его частью, как цвет кожи или длина рогов, он планировал взять это смирение с собой в жерло Матери Инферно. А потом… пришло чумазое письмо. Предложение породниться взбаламутило голову, подарило глупую надежду. Эльфы сковырнули заросшую рану, помаячили мечтой перед носом, заставили поверить, что все возможно, а теперь… Раккадар тихонько завыл. Эльфийка солгала. Отвратительное пойло не вылечило от грусти и не дало забыться. Напротив, жар внутри рос с каждым вдохом, и пришлось зажмуриться, судорожно разыскивая в памяти способ унять пламя. Фразу, что он с детства твердил в минуту слабости. Но сейчас в голове было по-барабанному пусто, разве что искры щелкали все громче. Пальцы горели раскаленным красным, словно вынутые из кузнечного горна гвозди. — Не угодно ли пройти в свадебный шатер? — раздалось над ухом. Похоже, эльфийка так и стояла за спиной, наблюдая. — Одному? — рявкнул Раккадар. Он обернулся — и тут он их увидел. Они не держались за руки, но двигались шаг в шаг. А перед тем, как расстаться, соединились взглядами — и столько в них было любви, и тоски, и поддержки, что Раккадару ошпарило веки. Ненависть к незнакомцу вулканной ящерицей прыгнула на плечи и впилась клыками в затылок. В мыслях он уже видел, как ломает куренку шею, как когти рисуют борозды на идеальном лице, как от огненного дыхания занимаются солнечные волосы… Мелкая эльфийская грязеройка, свистящая обезьяна, бесстыдная щепоть пепла, да как он смеет красть то, что принадлежит Раккадару? Мегорн — мой! Мой! Он вскочил, но вместо мерзкого вора столкнулся с Мегорном. Повинуясь бушующему внутри пожару, вцепился в расшитый жемчугом воротник. Мегорн схватил его запястья, сжал так, что руки обожгло болью. Да-да, они равны по силе, они давно это знают. Раккадар оскалился. — Не смей со мной драться, — прошипел он, дергая Мегорна так близко, что они столкнулись носами. — Или я спалю здесь каждое дгадгахи дерево и оставлю пепел на милость стервятникам Фаэргола, ясно? — Язык горел и еле слушался, эльфийские слова ускользали. Он стиснул кулаки крепче, и ткань, которой касались пальцы, задымилась. Несколько долгих мгновений они сверлили друг друга взглядами, а потом Мегорн медленно опустил руки. Так-то лучше. — А теперь ты пойдешь в свадебный шатер, чурохи, и будешь меня ждать. А если тебя там не будет — считай, что наш брак немедленно расторгнут. То, что он видел на дне широко раскрытых глаз с большими круглыми зрачками, крутило и переворачивало желудок, и Раккадар, тряханув воротник напоследок, отдернул руки. Развернувшись, он зашагал обратно к праздничному столу. Во рту горело. Отобрав у испуганной эльфийки кувшин, он осушил его, давясь и отплевываясь. Лучше не стало. Ноги заплетались, но он все же ковылял вдоль освещенной лампадами дорожки. Добравшись до белоснежного, украшенного цветами шатра, он ввалился через порог и, запнувшись о юбку, остановился. Внутри было очень тихо. В глазах двоилось, свечи слепили. В темноте у кровати проступал строгий напряженный образ. Он двинулся, свет заструился по медовому водопаду волос, и сердце Раккадара подпрыгнуло. Сквозь винную пелену привиделось невозможное: ему явился джирорачу — волшебный огненный джинн, исполнитель желаний, с волосами из жидкого огня и горящим углем вместо сердца. Чтобы заставить его служить, всего-то и нужно — одолеть и загнать, пока он не попросит пощады. У Раккадара есть желание, и он пойдет на все, чтобы его исполнить. Капли горячего пота скользили под корсетом, в горле жалились злые огненные термиты. В животе плескались горечь и кислота, проклятое эльфийское пойло. Дыхание вырвалось вместе с паром. Нельзя было медлить. Завороженный золотом кожи и блестящим шелком волос, Раккадар бросился в атаку. Джинн что-то говорил, но слушать его было опасно. Раккадар зарычал, схватился за плечи, повалил извивающееся тело на кровать. Главное не сдаваться. Как бы джинн ни брыкался, уступать нельзя. Но сильный, какой же сильный. Раккадар навалился, схватился за волосы… Челюсть опалило ударом. Боль выбила воздух из груди, а новый удар заставил разжать пальцы. Раккадар выставил руки, защищаясь, но резкий толчок бросил рогами вниз на пол. На мгновение он ослеп и оглох. В голове замельтешили красные пятна. Он попытался подняться, но тут о себе напомнило все то вино, что он выпил. Желудок скрутило и выжало, мерзость изверглась из него бесконечным потоком лавы. Раккадар пополз к выходу, но не дотянул и упал, обессиленный, на пол, а потом еще долго корчился в изнуряющих спазмах. Когда он наконец остался пустым — душой и телом — голова прочистилась до одной кристальной мысли: никакой это был не джинн. Холодом пробило от кончиков рогов до пяток. Что он наделал… «Карачу идха оро, — взвыл он. Закрыл лицо руками и застонал снова и снова, будто заклинание: — Карачу идха оро…» Знакомые слова успокаивали, убаюкивали, слепляли истерзанные веки. А потом привели темноту.