Первый

— Что-о-о? — взревел Граборг, и его голос отдался эхом, усиленным ошеломленным молчанием членов королевского совета. — Ты предлагаешь что-о-о?! Все взгляды устремились на Раккадара. Даже юный помощник Зарбезала высунул нос из-за отчетной книги и привстал со своей подушки. Раккадар сжал челюсти. Мысленно он уже приготовился к битве, ведь крики Граборга, настороженная тишина и осуждающие взгляды — все это случалось не впервые. Так было, когда он предложил положить конец войне с эльфами. Или праздновать эльфийскую Ярицу. Или надевать исподнее под юбки. Все, каждая малейшая перемена объявлялась нарушением древних устоев и требовала месяцев обсуждений и пререканий. Только сейчас у Раккадара не было месяца. У него был день. — Я предлагаю отменить традицию священной жертвы во время праздника Молодого огня, — повторил он так же твердо, как и в первый раз. Мягко шептало пламя в лампадах, курильницы дымились, сухой вечерний ветер колыхал занавески приемной пещеры. Восемь членов совета, сидевшие за низким круглым столом, продолжали молчать, только было слышно, как Граборг громко-гневно выдыхает через раздутые ноздри. — Нет, — рыкнул он наконец, и шрам через все лицо стал обугленно-черным. — Нет! Ясно было — ему есть еще что сказать, но ярость забила глотку, не позволяя выдавить больше ни слова, так что от бессилия он ударил кулаком по столу. Этого ожидали, так что никто не вздрогнул. — Поясните причины этого предложения, Ваше Огненное Сияние, для записи в отчетную книгу, — сказал Зарбезал, как того требовал этикет. — Ты хочешь его причину? — вмешался Граборг прежде, чем Раккадар смог ответить. — Я тебе скажу. Остроухий его причина, вот что. Теперь все что ни делается, все про него. Я пернуть не могу, не убедившись заранее, что проклятая грязеройка не стоит рядом. «Не хотим же мы, чтобы несравненный франджипани подумал, что мы варвары…» — Он свирепо глянул на Раккадара. — Мы огнекровки, а не джунглевые цветочки. И когда завтра Рухгар заиграет «Пламя юнагга» — мы все плюнем, как делали это веками. Жертвоприношение в праздник — священная традиция. Огнекровки чтят традиции. И точка. Закончив, он сложил руки на груди и отвернулся. — Ваша речь означает «нет», которое я могу записать в отчетную книгу, командор? — уточнил Зарбезал. Граборг фыркнул. — Она означает «нет», которое ты можешь выбить на лбу твоего помощника. Мальчишка вздернул нос от книги, но, услышав раздраженное кликанье языка Зарбезала, вернулся к записям и зацарапал когтем по странице. — Ваше Огненное Сияние? — повторил Зарбезал, повернувшись к Раккадару. — Жертвоприношение — отголосок нашего дикого прошлого, и должно остаться в прошлом. Как мы больше не поедаем трупы павших врагов, так же мы не обязаны сжигать щенка всем на потеху. Джакотары — наши друзья, служат нам веками, и приносить в жертву одного из них просто потому, что у него одна лапа короче другой или потому что он родился больным или… бесхвостым… это предательство. Думать, что его прах поможет лучшему урожаю и поиску камней в грядущем году — наивность, если не глупость. Так что вместо живой жертвы я предлагаю построить статую из сена и поджечь ее. Закончив, Раккадар оглядел потемневшие, нахмуренные лица. — Что же, Его Огненное Сияние сказал свое слово, теперь скажите и вы, — заключил Зарбезал и принялся вызывать по очереди участников совета. — Мастер церемоний? Хугир поерзала на подушке, и Раккадар знал, что она скажет, еще до того, как слова прозвучали. — Огнекровки будут ждать жертвоприношения. Щенок готов, и арена тоже. Такое нельзя решать за день до праздника. Предложение Его Огненного Сияния следует выставить на голосование всей Джоротаджи. — У нас нет времени для такого голосования, — возразил Раккадар. — Значит, мы не должны отменять жертву. — Она посмотрела ему в глаза: — Я голосую: нет. Зарбезал повернулся к Джагре. — Капитан стражи? Что вы скажете на предложение Его Огненного Сияния? — Я голосую: да. — На бурчание Граборга она дернула плечами: — Чего? Я ненавижу, когда вокруг пахнет мясом, а есть еще нельзя полночи. Помощник зацарапал в книге. — Офицеры? — Голосую: нет, — сказала Изул, и, не дожидаясь обращения, ее сестра бросила: — Я голосую: да. Очевидно, они снова были в ссоре и противоречили друг другу исключительно от обиды. — Глава шахт? — Мы не можем рисковать урожаем камней, Ваше Огненное Сияние, — сказал Мабгурун извиняющимся тоном. — Я голосую: нет. — Глава загонов? — Я понимаю, что это традиция, а традиции важны, — сказала Апка. — Но щенок… зачем ему страдать? Пусть живет. Я голосую: да. — Ваше Молодое Сияние? Бебукул поднял голову от своих записей. В последнее время на заседаниях совета он то и дело царапал на листе бумаги странный код из имен и закорючек. — Я голосую: да, — сказал он, не обращая внимания на тихое рычание Граборга. — Можно мне забрать Шукчу себе? Раккадар снова сжал зубы. Три голоса против трех. Остался один. Голос, который решит все. Зарбезал посидел немного молча. — Священная жертва — многовековая традиция Джоротаджи, — сказал он наконец задумчиво, — и дабы не растерять самой сути того, что значит быть огнекровкой, историю следует чтить и передавать детям. И все же… тц… Его Огненное Сияние прав, есть традиции, которые лучше оставить в прошлом. Даже вы, командор, знаете такие, не правда ли? — он задержал взгляд на исказившемся лице Граборга и снова обратился к Раккадару. — Однако сегодняшнее предложение… дело другого порядка. Я не противился изменениям в праздновании Ярицы, сделать эльфийскую церемонию еще более эльфийской — это объяснимо, но здесь… — он прицокнул. — Отвергать нашу древнюю традицию ради того, кто отказывается уважать наши устои — в языке, в еде, в одежде — кажется… неразумным. Я голосую: нет, Ваше Огненное Сияние. Церемония состоится. На этом совет закончился. Когда все разошлись, Раккадар сидел, расцарапывая кожу вокруг стесанных костяных наростов на локте, и бездумно глядел в окно. Он был уверен, что остался один, но нет, Бебукул задержался. Вскоре он подошел ближе. — Я могу забрать его в чападабху. — А? — Мегорн. Я могу забрать его к озеру, и он не увидит, как они сожгут джакотара. Раккадар кисло улыбнулся. — Спасибо. — Он похлопал брата по плечу. Эти мелкие прикосновения с каждым днем давались со все меньшим усилием. — Но нет. Это было бы обманом. А я не хочу обманывать Мегорна.

***

За три часа до рассвета Раккадар стоял в своей приемной и смотрел в окно на тренирующихся огнят. Не было особой нужды подниматься так рано, но он все равно ворочался в постели без сна всю ночь, так что зачем тянуть. Мысленно репетируя, что он скажет Мегорну о празднике, о бедняге Шукче и о проклятой священной жертве, он все царапал кожу на локтях — боль притупляла беспокойство. Все так же задумавшись, он разглядывал площадку Ярого базара, где одиннадцать огнекровок проводили разминку под командованием своего учителя. Кстати, почему только одиннадцать? Кто-то пропускает тренировку? А, вот и двенадцатый. Мелькая пятками из-под отчаянно бурлящей юбки и держа тренировочные клинки наготове, через площадь бежала Кутха. Неужели хоть кто-то в семье Зарбезала способен опаздывать? Так и не сбавляя скорости, Кутха бежала прямо на Мегорна. А добравшись, вдруг ударила его в плечо. Он обернулся — она что-то крикнула. Раккадар не услышал, но ее вытаращенные глаза и искривленный в ярости рот все объясняли. Мегорн вытянул руку, пытаясь ее успокоить, и в этот момент она плюнула ему в лицо. Вызов. Она бросала Мегорну вызов. Раккадар замер на мгновение, а потом бросился вниз по ступеням. К тому моменту, как он выскочил на площадь, огнята прервали тренировку и теперь стояли испуганной стайкой и уговаривали Кутху остановиться, но она не слушала. Ее мокрое от слез лицо было почти белым от гнева. — Предатель! — кричала она на смеси огненного и эльфийского. — Убийца! Ненавижу! — Она прыгнула и обрушила со всей силы клинки. Мегорн отшатнулся, выставляя свои в защите. — Прости меня! — он попятился. — Кутха, прости меня… Она ударила снова, и его блок был неуверенный, вялый. Загрохотали шаги, заполошное дыхание, сзади закричали: «Кутха, стой!» Раккадар шагнул навстречу, перехватывая Зарбезала, чтобы тот не вмешался. Зарбезал вцепился в его руку. — Останови это, Ракка, я умоляю! Не дай ему убить и мою дочь! Раккадар сжал зубы. — Ты же знаешь, это не в моей власти. Отчаянно рыча, Кутха атаковала снова и снова, а Мегорн отступал. — Ты убил его, ты, червь, грязеройка! — выла она, то и дело срываясь. — Агхроджа! «Агхроджа». Душа без пламени, без света. Она набросилась снова, с остервенелым, чудовищным ударом, и на этот раз он не выставил защиту. Позволил тренировочным мечам врезаться в плечо. Тупые лезвия не ранили до крови, но Мегорн громко выдохнул от боли и покачнулся. Она ударила снова. И снова. И снова. Она била, а он споткнулся и упал на колени. Опустил голову, по щекам его катились слезы. Тогда она отбросила мечи и кинулась на него с кулаками. Визжа и ругаясь, она молотила по плечам и груди, везде, куда доставала, ее руки мельтешили, рот изрыгал проклятия, пока наконец слова не превратились во всхлипы. И тогда Мегорн обхватил ее, и она прижалась к нему, и стала плакать, плакать, плакать… «Прости меня, — твердил он, обнимая ее, — прости меня, прости…» Раккадар опустил руки. Зарбезал сложился пополам, упирая ладони в колени. Он тихонько поскуливал, содрогаясь всем телом. Раккадар длинно выдохнул. — Ты же знал, что так будет. Зачем сказал ей? Все еще пошатываясь, Зарбезал выпрямился. — Я и не говорил. — В его глазах забурлил черный мстительный огонь. — Но я знаю, кто это сделал. Он зашагал в сторону замка, и Раккадар отправился следом — просто чтобы не допустить еще одной дуэли. Граборг обнаружился в загонах. Услышав их шаги, он обернулся и прищурился, явно почуяв неладное. — Тупая головешка! — рявкнул Зарбезал, стремительно наступая. — Да как ты смеешь… — начал Граборг. — Нет, как ты смеешь! Граборг быстро понял, о чем он. — Она заслуживала правды. — Прошлое моей семьи тебя не касается! Не тебе решать, что знать моей дочери. И когда ей умереть. — Чего? — Она бросила ему вызов! Надо отдать Граборгу должное, он испугался. Глаза его округлились, брови вздернулись. Правда длилось это недолго. Уже спустя мгновение он вернулся к своей обычной несносности. — Ну хоть кто-то это сделал. Зарбезал ощерился, как кошка. — Я только надеюсь, что виной твоя непробиваемая тупость, Граборг. Тупость, а не кровожадность. Что ты просто не додумался, что она бросит вызов эльфу, а не спланировал все это, только чтобы сказать над ее трупом: «Я же предупреждал вас». Нахмурившись и сложив руки на груди, Граборг рыкнул. А Зарбезал, громко цокнув, повернулся к Раккадару. — Я поменял свое мнение, Ваше Огненное Сияние. Жертвоприношение — зверский отголосок прошлого, и я всецело поддерживаю его немедленную отмену. Когда он с шумом покинул загоны, Граборг опустил руки. Сунул их в карманы юбки. — С Кутхой все в порядке, как я понимаю? — Зарбезал не выцарапал тебе глаза, делай вывод. — Раккадар направился к выходу. — Ты назначаешься Мастером жертвоприношения, дядя. Удостоверься, что соломенная статуя к вечеру готова.

***

Раккадар подергал длинный рукав праздничной хиджи, расшитой камнями. Оправил складки юбки — черной, с огненными сполохами по подолу. Пригладил узел в волосах, прошелся пальцами по заколке, выполненной в форме глаза. Круглый камень в глазнице был кроваво-красным и сгущался в центре до черной полоски, напоминая горизонтальный зрачок. Самый редкий из камней, рожденных Матерью Инферно. Джорандит. Такая же заколка лежала в кармане. Подарок для Мегорна. Если он захочет принять, конечно. Раккадар длинно выдохнул и прошептал: «Чтобы в седой золе не умер огонь до срока, Не уходи! Дышу — лишь только пока мы вместе. Храню твой свет, о, зарница, зеница ока, Любовь на руку надену, как древний перстень…». Никогда еще строки А’Куруниэля не звучали такой правдой, даже если «зеница ока» Раккадара украшала волосы, а не палец. Раккадар постучал. Послышались легкие шаги, дверь отворилась, — и слова приветствия застряли в горле. Сердце пораженно замолотило. Мегорн был одет в праздничную хиджу, расшитую камнями, и бархатную юбку, черную с огненными сполохами по подолу. Когда Раккадар посылал наряд, он не сильно надеялся, что Мегорн захочет его надеть, так что теперь стоял, открыв рот, и не находил ни единого слова. Мегорн потер длинные рукава и неловко вздернул юбку на бедрах. — Я выгляжу смехотворно. Пламенно. Ты выглядишь пламенно. Лучше, чем деревья-воины в цвету. Вспышка в ночном небе. Река чистейшего света. — Ничего, — вывалилось изо рта Раккадара. — В смысле, ты ничего. То есть… лучше, чем ничего, а даже очень… — Он мысленно выругался, чувствуя, как холодеют щеки, и рвано выдохнул. — Только вот, — сказал он, указывая на прическу, — волосы… Мегорн провел ладонью по неряшливому узлу на макушке и усмехнулся. — Дело рук Бебукула. Они потоптались на пороге, пока Раккадар не собрался с силами. — Могу я помочь? Мегорн, не колеблясь, кивнул. Он отошел вглубь комнаты, уселся, скрестив ноги, у окна и протянул костяной гребень. Раккадар приблизился и на мгновение задержал дыхание. А потом, потянув за ленту, позволил темно-медовому водопаду обрушиться вниз по спине и плечам. Слава Матери Инферно, сегодня они пахли только мылом. В тот первый раз, когда Раккадар пришел на тренировку отряда Молодого Огня, ветер то и дело доносил запах леса и джунглей. Следить за тренировкой из-за этого почти не выходило: только и хотелось уткнуться в изгиб этой сильной смуглой шеи и вдыхать-вдыхать-вдыхать настоящего Мегорна. Сейчас же пахло лишь кокосовым маслом. Тоже приятно. Подцепив верхние пряди, он стал укладывать их на макушке. Попробовал использовать гребень, но тот только мешался. — Я не знаю, как с этим… Мегорн поднял брови. — А как же тогда… Раккадар поднял ладонь и выпустил когти. Осторожно, чтобы не смотрелось угрозой. — А. — Вот и все, что Мегорн сказал на это. Раккадар погрузил кончики когтей в густую шевелюру — Мать Инферно, мягкая, словно молочная пена! — и сгреб ее наверх. Он скрутил один узел, вокруг него второй, и закрепил лентой. Так-то лучше. Гордо оглядывая свою работу, он наконец вспомнил о заколке. Мегорн посмотрел на багрово-красный камень на его ладони, потом поднял взгляд на тот, что блестел у него в прическе. — И в самом деле похоже на твой глаз, — сказал он мягко, — даже зрачок на месте. — Он взял заколку и очертил ее края кончиками пальцев. — «Зеница твоего ока»? — усмехнулся он. — Умно. Раккадар почувствовал, что бледнеет. Как он мог забыть об эльфийском слухе? Глупая головешка. Он посмотрел, обижен ли Мегорн. Но нет. Мегорн смотрел с улыбкой. Пока Раккадар закреплял заколку в темных волосах, по плечам и между лопаток под кожей бегали мелкие искры.

***

Занимая место за своим столом, Раккадар сиял. Мегорн по его правую руку ощущался совсем по-новому. С каждым закрытым порталом глаза цвета масла из виноградных косточек светились больше, плечи держались прямее, улыбка горела ярче. Мегорн побывал уже в дюжине рейдов, в последний раз, когда сигналила лишь одна башня, а Раккадар был неотложно нужен в замке, даже поехал главой королевского отряда. По возвращении из рейда Изул в отчете хвалила стратегические решения временного командира, и как бы ни плевался дядя, победный взгляд Мегорна был важнее. А уж сейчас, когда все присутствующие огнекровки таращились на его праздничный вид — на расшитую хиджу, огненную юбку и багровый камень в волосах — Раккадара и вовсе распирало от гордости. Иди поешь соли, дядя. Он все еще обводил гостей торжествующим взглядом, когда заметил странные жесты Бебукула: тот делал страшные рожи и махал ладонями на Мегорна. Обернувшись, Раккадар и сам спохватился. — Нет-нет! — шепнул он, и Мегорн замер с куском лепешки на пути ко рту. — До конца церемонии еда под запретом… Под цепкими взглядами всего Рьяного базара Мегорн вернул лепешку на место. — Прости, — шепнул он в ответ. — Я забыл. — Это просто глупая традиция, — уверил Раккадар. — Считается, что еда должна быть очищена молодым огнем, иначе… Дрррум. Дрррум. Дрррррррррррум. Время пришло. Раккадар закрыл рот — барабанный бой все равно затопил бы все остальные звуки. Рукутум-рукутум-дррррррррум. Рукуту-рукуту-рукуту-дуру-дуру-дррррррррум! Руку-руку-дуру-дуру-друм! Барабанщики вышли из тени. Они шагали в такт, перенимали друг у друга ритм, все более яростный и истошный. Их огромные, похожие на блестящие дыни инструменты дрожали и ходили ходуном, стенки из вулканного камня гудели, тяжелые колотушки мелькали на фоне закатного неба. Все играли со страстью, но никто не отдавался грому, как муж Джагры. Рухгар играл на радость самой Матери Инферно. Выставив небольшие рога вперед, словно в атаке, он бил в натянутую воловью кожу так, что она трещала и исходила паром, грозя вспыхнуть. — Прости, что так громко, — сказал Раккадар поверх шума. Мегорн не расслышал и придвинулся, подставляя ухо. Пришлось повторить. Поняв, о чем он, Мегорн покачал головой. — Тебе не нужно извиняться за все, что происходит в Джоротадже. Раккадар смешался: — Я не… — Вчера ты просил прощения за то, что для молитвы Матери Инферно нужно опускаться на четвереньки, а позавчера — за то, как именно джакотары метят своих наездников. Что завтра? Будешь извиняться, что солнце светит слишком ярко? Кроме того, — он повернулся к музыкантам, — зачем просить прощения, если это так красиво. Красиво? Мегорн, похоже, шутил. — Ты говоришь это как… — Раккадар поискал подходящее слово, — надколку? — Подколку? — подсказал Мегорн. Усмехнувшись, когда Раккадар негромко повторил, запоминая неловкое слово, он продолжил: — Вовсе нет. В их игре столько… страсти. Ты не слышишь? — Я предпочитаю мелодичность эльфийской лютни. Она может передать сотни, тысячи чувств, здесь же… — он кивнул в сторону барабанов, — просто грохот. Мегорн посмотрел на него с удивлением. — Это биение сердца! Чувства барабана другие — дикие, но в них столько свободы, столько жажды жизни! Когда я закрываю глаза, ритм проходит сквозь все тело, мне сейчас как никогда хочется прыгать. — Мегорн и в самом деле прикрыл на мгновение глаза, а потом схватил руку Раккадара и прижал ее к полу. — Слышишь? Поначалу единственное, что чувствовал Раккадар, была ладонь Мегорна, прохлада и гладкость его кожи. Но чем дольше он сидел, бледнея под испытывающим цепким взглядом, тем яснее проступало что-то иное. Далекое гудение, отдающееся вверх до самой холки. Как поглаживание против шерсти. Или ворчавший недовольный голос. — Слышишь? — повторил Мегорн. Раккадар внимательно посмотрел в блестящие, полные восхищения глаза. — Слышу. Мегорн убрал ладонь, и магия исчезла. Раккадар положил руки обратно на колени и принялся выдыхать, усмиряясь. Только он успокоил колотящееся сердце, как прохладные губы оказались у самого его уха. — Это ведь муж Джагры? — спросил Мегорн, указывая в гущу музыкантов. Рухгар в этот момент молотил с особым азартом, и грохот стоял такой, что эльфы Эрдванны наверняка подпрыгивали на своих постелях. Раккадар же мало что слышал. Губы оставались так же близко, и легкое дыхание то и дело мягко щекотало шею. Не в силах ответить, он кивнул. — Хорош. — Мегорн явно хотел сказать что-то еще, но в этот момент барабанщики заиграли ритм плавнее, тягучее, а там и вовсе расступились полукругом, давая место огненным танцовщикам и танцовщицам. Обнаженные по пояс и разрисованные красными сполохами, мужчины и женщины ступили в центр, неся на головах горшки пламени. Их движения были чувственными, взгляды — томными, всем своим существом они напоминали: в году нет ночи лучше, чтобы делиться своим огнем с другими. — Зачем им горшки? — спросил Мегорн. — Они несут старый огонь. Танец выражает благодарность за тепло и свет, подаренный за год, и прощается с ним. — Раккадар поерзал. — Скоро моя очередь. — Ах да, Бебукул говорил, что ты дашь… хм… рождение молодому огню? Я думал, он шутит. — Нет, все так и есть. — Это больно? Раккадар рассмеялся. — Увидишь. Он собрался встать, но прохладные пальцы коснулись его ладони, и он замер. — Удачи, — сказал Мегорн. Шагая к шатру, чтобы переодеться в церемониальные одежды, Раккадар чувствовал, как грудь распирает от огня. Никогда еще он не был так взбудоражен перед церемонией. Сегодня он мог зажечь целую гору. Зарбезал помог ему переодеться. Сменил хиджу на гроздья камней — рубинов, янтарей и тигровых глаз — нанизанных на золотые нитки. На цепочки между рогов повесил Королевскую Сферу. Это был единственный повод, по которому Раккадар соглашался надевать стальной шар, наполненный кончиками рогов всех предыдущих королей и королев Джоротаджи. Мать не снимала его даже в постели, Раккадар же отказывался надевать, кроме как на праздник, не взяв и на собственную свадьбу. Но сегодня был особый случай. Встав на табурет, Зарбезал полил ему на макушку теплое шафрановое масло — самое редкое и дорогое, но дарующее больше всего силы. Еще, еще, пока не заблестело все тело. Раккадар отфыркнулся и облизал терпкие, немного жгучие губы. Перед самым выходом, по его обычной просьбе, предплечья и локти ему украсили браслетами, пряча уродливые костяные пластины. Вот теперь все было готово. Барабанный ритм ускорился, танцоры стали двигаться быстрее, пуская руками волны, качая бедрами и бесконечно кружась. Грохотание взбило воздух, поднялось до немыслимого темпа, грохнуло, оглушая, и вдруг — прекратилось. Музыканты опустили колотушки. Танцоры упали на колени и поставили горшки на землю. В полной тишине Раккадар вышел в центр круга. Он постоял, длинно выдыхая и ощущая, как пахнет одуряюще пряное масло, как ветер холодит голую грудь, как пауками по плечам скользят ночные тени. Выдох. Выдох. Вы-ы-ыдох. Первый удар барабана пришел, как первый удар сердца после смерти. Раккадар оттолкнулся пяткой от теплого камня площади и описал полный круг. Новый удар барабана. И новый круг. Наконец-то. Каждый год Раккадар выполнял то, что должен, мастерски, но без особого пыла. Сегодня удары отдавались во всем теле. В груди горела страсть. В жилах текла чистейшая лава. Барабанный бой ускорился, Раккадар закружился в такт. Огненная юбка вспенивала подол, притягивая пламя в горшках. С каждым новым оборотом рыжие языки тянулись ближе, словно в приступе нежности, стараясь лизнуть кожу. А потом юбка вспыхнула и загорелась. Искры побежали по краю и вверх, вверх по складкам. Барабаны загремели. Раккадар закружился так, что перед глазами все стерлось в пестрые потеки ночи, огонь ревел и метался, выпрыгивая из горшков, и наконец полностью переметнулся на него, обдавая испепеляющим жаром. Музыка оборвалась. Раккадар замер, позволяя пламени заглотить его целиком, от ступней до макушки, развел широко руки, подождал — и громогласно хлопнул. Огонь погас. Темнота обрушилась на праздник. Все стихло. Не звучал ни шорох, ни шепот. Несколько ударов сердца ничего не происходило. Рьяный базар плыл во мраке и безмолвии. А потом в этом безвременье раздался гулкий звук: Раккадар выдернул пробку из бутылки и неторопливо выпил пахучее шафрановое масло. Когда он открыл глаза, то знал: они светятся кроваво-красным — два яростных путеводных света, пронизывающие беззвездное небо. Послышались новые звуки, еще и еще — множество открываемых бутылок, масло, струившееся по сотням глоток. Темнота вспыхнула пламенными взглядами, направленными на него. Все ждали. По телу прошла дрожь. Раккадар посмотрел на свои руки — вены засветились, будто внутри и вправду потекло пламя. Он потер ладони, сильнее, сильнее, и вот на кончиках когтей — робко, нежно — заплясали искры. Новорожденный огонь, голубой у основания с молочно-белой пенкой. Он осторожно трепетал по пальцам и забирался выше. Раккадар развел руки, позволяя ему скользить к плечам, по шее, вдоль живота, воспламеняя юбку. Обнять, окутать, пронзить и наполнить все тело. Скоро он превратился в бело-голубой факел, распускавший во все стороны мотыльки-искры. Немного постояв, он крутанулся. В горшки метнулось голубое пламя. Он крутанулся снова. Огненная рябь ухнула от него до ног огнекровок. Вокруг заскулили. Как следует набрав в грудь воздух, Раккадар зажмурился, зарычал — и в последний раз оттолкнулся ногой от земли. Сокрушительный поток огня обрушился на площадь, воспламеняя камни, еду на столах и гостей, а там отправляясь дальше, распугивая ночную темень. Подняв голову к небу, Раккадар издал оглушительный вой, и сотни глоток присоединились, сначала на площади, а потом и эхом в горных деревнях по всей Джоротадже. В воздух взвился бешеный бой: Рухгар замолотил «Пламя юнагга». Огнекровки вскочили и мощным потоком направили огонь на соломенную статую. Она опала золой за долю секунды. Барабаны вновь радостно подхватили ритм, и огнекровки завыли, захлопали в ладоши, повскакали с мест. Молодой огонь родился благополучно, даже более чем, — а значит, Джоротаджу ждал год процветания и довольства. Теперь можно было есть, пить и веселиться. Гости принялись обходить площадь, чтобы целовать друг друга в лоб и говорить традиционные слова поздравления. Раккадар расслабил плечи. Его роль закончена. Он отправился переодеться, но по пути его перехватил Граборг. В красных глазах дяди горела гордость, а по огромному телу гуляло молодое пламя. — Твой огонь, кажется, вернулся, — сказал он, криво усмехаясь, и похлопал Раккадара по спине. — Старый пламень канет в сон. — Новому огню поклон, - ответил Раккадар. Они поцеловали друг друга в лоб и разошлись. Шагая дальше и подставляя межрожье всем, кто попадался по дороге, Раккадар наконец добрался до шатра. Зарбезал помог ему обтереться от масла, снять королевскую сферу и натянуть хиджу. Теперь пора была возвращаться на место. Мегорн сидел там же, по его правую руку, с улыбкой глядя на празднующих огнекровок. — Теперь можно есть, — сказал Раккадар, усаживаясь рядом. Мегорн не притронулся к еде, а вместо этого нашел его взглядом. Внимательно посмотрел, а потом глубоко втянул носом воздух. Похолодев щеками, Раккадар отвернулся. Крохотная большеглазая девочка-огненок подошла к ним, разглядывая Мегорна без смущения и страха. Заговорив на огненном, она протянула ему раскрытую ладонь, на которой танцевало игривое пламя. — У тебя нет своего огня, — перевел Раккадар, — она хочет поделиться. Мегорн издал удивленный смешок. — Спасибо, манговый птенчик, но ведь я не могу. — Можешь, — поспешил заверить Раккадар. — Новорожденный огонь не жжется. Попробуй. Неуверенно Мегорн протянул руку, и девочка позволила пламени скользнуть ему на пальцы. Мегорн охнул, глядя, как голубоватые искры закружились на ладони, не причиняя вреда, а потом испарились. — Спасибо, манговый птенчик, — восхищенно сказал он, склоняя голову, а потом поблагодарил на огненном: — Даруб ог. — Джора-дере мора’акха, — сказала она традиционные слова, наклоняясь к его лбу. — Джора-уро ади-ап’кха, — ответил за Мегорна Раккадар, пока тот прижимал губы девочке между намечающимися рожками. Хихикнув, она упорхнула к родителям, стоявшим неподалеку и внимательно следившим за их разговором. Поклонившись Раккадару, вся семья отправилась дальше, а Мегорн еще некоторое время смотрел им вслед, все так же улыбаясь. — Никогда не видел, чтобы кто-то так легко сходился с огнятами, — сказал Раккадар, придвигая кубок с козьим молоком. — Ты и с юными эльфами так же легко дружишь? Мегорн хмыкнул. — Так и есть, — сказал он. — С одногодками мне сложнее. Слова кольнули. Разве не были они рождены день в день? Да, были. И да, им явно сложнее. Некстати вспомнились прекрасное молодое лицо солнечного эльфа, оставленного во Эрдванне. Хорошо, что сегодняшнего огня можно было не опасаться. — Что будет дальше? — спросил Мегорн, пробуждая его от мыслей. — Много веселья, бездумных развлечений. Будут состязаться, кто дальше плюнет огнем, кто съест больше углей, кто громче завоет. Ты можешь прогуляться по площади, посмотреть товары на ярмарке, пометать огненные шары или украсить тело драгоценной пылью. Позже отряд отправится к Матери Инферно с дарами, ну и, конечно, будет еще больше барабанов, танцев, песен… — Огнекровки поют? Я думал, только воют. — Нет, есть и песни. Джагра знает их даже на древнеогненном. — Великие духи! Джагра поет? — Не так, как ты, конечно… — Раккадар спохватился, сбился. — Не так, как эльфы, я хочу сказать, — попробовал он исправиться, но поздно. Мегорн заметил. — Когда это ты слышал, как я пою? — Все эльфы прекрасно поют, вот я и решил… — Барабан для козы, — отрезал Мегорн. Раккадар посмотрел на него в удивлении и рассмеялся. А потом прочистил горло. — В детстве, — начал он негромко, — я как-то пробрался в луналинский лес, где у вас был урок с мастером Квилдиром, и услышал. Глаза Мегорна распахнулись. — Луналинский лес? — переспросил он. — И какую же песню… — он прервал себя, догадавшись: — Про Аирэ? Раккадар кивнул. Песня про мальчика, живущего-на-звезде, была любимой для эльфенка Мегорна, а значит, и любимой для огненка Раккадара. — Твой голос… волшебный. — Леунн поет гораздо лучше. — Нет, это не правда. Мегорн открыл рот, явно чтобы возразить, но передумал. — Как ты пробрался мимо охраны? — спросил он вместо этого. — Через стену жалящего плюща. Я нашел небольшую дырку в лианах, и меня ни разу не заметили. — Ни разу? Ты хочешь сказать, это было не единожды? Сколько же… — Много, — признался Раккадар. Немного помолчав, Мегорн мечтательно улыбнулся. — Мы целыми днями играли в луналинском лесу, это было самое счастливое время… во время отливов в мангровых зарослях можно было бесконечно прятаться, смотреть на крабов, играть в догонялки… Говоря это, он все потирал правое запястье, со шрамом, скрытым под рукавом хиджи. Раккадар с усилием оторвал взгляд. — Я помню, — сказал он, разглядывая огнекровок, неторопливо танцующих под мерный рокот барабанов. — Порой я притворялся, что играю с вами. — Почему ты ни разу не показался? Голос Мегорна послышался совсем близко. Его глаза, эти ясные глаза с круглым черным зрачком, засасывали хуже зыбучих песков. Раккадар проваливался все глубже. — Вы правда приняли бы меня в игру? Или ты побежал бы к отцу, крича, что демон пробрался в Эрдванну? Мегорн опустил взгляд. Раккадар мысленно обругал себя за резкость. Не следовало говорить так прямо, не нужно. Он отвернулся, намереваясь уйти, чтобы не смущать Мегорна и дальше, как вдруг почувствовал прикосновение прохладной ладони к костяшкам. Огонь вспыхнул, Раккадар едва успел отдернуть руку. — Прости, сегодня мне трудно удержать его, — он сжал кулак, унимая искры, но Мегорн снова накрыл его пальцы своими. — Сегодня и не надо… Он дотронулся, легко воспламеняя кожу, скользнул выше по запястью. Неотрывно смотрел, как безобидное пламя танцует между ними, отбрасывая таинственные голубоватые тени, и во взгляде его читалось восхищение. — Волшебство, — прошептал он, улыбаясь. — Весь сегодняшний вечер… волшебный… Прикосновение было невесомым, но сердце Раккадара гремело, словно Рухгар бил в него своей колотушкой. Знал ли Мегорн, что творит с ним? Мучил ли нарочно? Пальцы пробежались выше, к плечу, вдоль шеи — пламя бежало следом и наконец охватило все тело. И он позволил. Сегодня можно. — Раккадар… Дыхание коснулось виска. Так нежно, что ухо затрепетало. Раккадар боялся смотреть, боялся дышать. Он замер. — Старый пламень канет в сон! — объявили позади них, громко и до тошноты радостно, и они отпрянули друг от друга. — Новому огню поклон, — ответил Раккадар. А потом заторможенно, словно спросонья, ответил на поцелуй брата. Разгоряченный, с темными от веселья щеками, Бебукул обменялся поцелуями с Мегорном. — Ты пойдешь с нами на чападабху? — Конечно, — улыбнулся Мегорн. И вдруг повернулся к Раккадару: — А ты? Пойдешь? Раккадар замешкался, и Бебукул встрял, не дожидаясь его ответа. — Брат не ходит на озеро. — Склонившись к уху Мегорна, он заговорщицки добавил: — Он не умеет плавать. Мелкая бессовестная головешка. Глядя, как Мегорн поднимается, Раккадар зацарапал кожу над локтем, скрытом рукавом хиджи. Хотелось окликнуть, сказать напутственные слова, но мысли плыли. А Мегорн вдруг обернулся сам. — Увидимся завтра, — сказал он, улыбаясь. Хорошо, что больше он не обернулся — и не увидел, как от его слов Раккадара вновь объяло неистовое молочно-синее пламя.