Первый

Вот уже полчаса Мегорн сидел на кровати, переводя взгляд со своей обычной туники на огненную юбку и обратно, не в силах выбрать. Темная туника в узоре зеленых пальмовых листьев была старым другом. Потертая по краям, удобная и знакомая до нитки, она казалась второй кожей. Юбка же, напротив, была новой, яркой, она принадлежала другому Мегорну. Мегорну, который управлял джакотарой, сражался с демонами, наслаждался вчерашним праздником, дивился голубому пламени, танцующему на ладони — тому, который сладко вздрагивал, воспоминая прикосновение к горячей гладкой коже… Каким Мегорном он был сегодня? Мгновением позже он уже затягивал юбку на бедрах, застегивал широкую пряжку на кожаном поясе и закручивал волосы в узел на макушке. Получилось не так ловко, как у Раккадара, но для первого раза неплохо. А после он уселся ждать, когда Ирилион придет проводить его на завтрак, и прождал он долго, а шагов все не было слышно. Замок словно вымер. Празднование вчера затянулось до глубокой ночи. Упившись масла, огнята совершенно потеряли головы, оплевывая все вокруг голубым огнем и сотрясая гору неуемным воем. Наплававшись в озере, они вскочили на джакотаров, забрались на утес и принялись спрыгивать с вершины. Если бы Зарбезал не был лыс, он выдергал бы все волосы от перепуга. Но, как ни удивительно, обошлось всего лишь парой травм: Бебукула укусила за ногу рыба, когда он пинал ее, чтобы она позолотилась, Разоггул неудачно приземлился после полета, а Кутху стошнило углями, которые она съела, добиваясь победы в состязании — все это, как Мегорна заверили, совсем не было поводом называть их «одышками макаки», ведь любые раны заживали на них, «как на огнекровках». В остальном же праздник удался — для кого-то даже больше, чем можно представить: пока Мегорн тащил на закорках умаявшееся Молодое Сияние, он слышал, как тут и там из укромных уголков раздавались горячие стоны, говорившие, что на поцелуях в лоб здесь не остановились. Бебукул хихикал: "П'хора", вот что они делали. "Жарили друг друга". Потеряв терпение, Мегорн вышел из пещеры. «Доброе утро, уродец», — поприветствовал он чудище у порога и привычно погладил по мраморной холке. Он отправился прямиком к кухне, потому что — приходилось со стыдом признаться — он до сих пор путал пещеру, где обитал Ирилион. Пожалуй, следовало попросить Бебукула устроить ему настоящее знакомство с замком, когда огненок проспится. Запахи специй вели его безошибочно по коридорам. Несколько раз он чихал — и убеждался, что идет верно. Он понял, что увидит, еще до того, как подошел к дверям кухни — тяжелое дыхание и резкие рыки не оставляли сомнений — и все же он едва мог поверить картине, открывшейся его взору. Что ж, Ирилион и вправду не терял времени в Джоротадже. Сейчас он стоял спиной к Мегорну, и бледные ягодицы, выглядывавшие из приспущенных штанов, ритмично сжимались каждый раз, когда он вгонял бедра в стонущую под ним огнекровку. Та лежала грудью на столе, а он держал ее за рога и тянул, выгибая тело крутым полумесяцем. Наслаждение это дарило, очевидно, неописуемое, так как она, зажмурившись, нанизывалась на него, едва не воя, и стол под ней так и трещал, а в воздух вздымались клубы муки и специй. Так вот, значит, кому досталось смертоносное оружие Ирилиона? Судя по животному рычанию, которое огнекровка выдаивала из скромного эльфа, она получила его по праву. Да уж, это и была настоящая п’хора: «жарили» эти двое друг друга на славу. Мегорн попятился, осторожно ступая по каменному полу. Отойдя достаточно, чтобы не беспокоить горячих любовников, он растерянно остановился. И куда ему теперь идти? Что ему делать? По пути обратно в пещеру он прошел мимо общего зала и на всякий случай заглянул внутрь. Сначала ему показалось, там пусто, но присмотревшись, он разглядел Раккадара. Тот был один — с книгой в руке, он полулежал на подушках, перед низким столом, полным еды и кувшинов. Он скользил взглядом по страницам и улыбался тому, что читал. Вообще Раккадар, как и большинство огнекровок, нечасто улыбался, да и тогда рот его растягивался от непривычности, будто у неважно нарисованной куклы, но вот это кроткое движение губ, с морщинкой под носом и ямками в уголках — оно было настоящим. Красивым. Улыбаясь строчкам, он выглядел искренним и ранимым. Короткие густые ресницы отбрасывали тени на щеки, узел на макушке был расслаблен, и несколько локонов выпали, обрамляя скулы. Это уединение казалось таким уютным, что прерывать его казалось кощунством. Мегорн даже подумывал уйти не потревожив, но голод все же не позволил. Сделав несколько шагов внутрь, он прочистил горло. Раккадар поднял взгляд и вскочил, отбросив в сторону книгу и даже толкнув ее пяткой под подушку. — Зачем ты здесь? Мегорн усмехнулся. — И тебе доброе утро. Щеки Раккадара побледнели. — Прости, я не… я хотел сказать… почему ты не спишь? — Он собрал выбившиеся пряди и вплел их в узел. Жаль — распущенные волосы шли ему еще больше. — Сегодня разрешено проснуться позже, завтрак будет подан только в полдень. — Я не знал, — признался Мегорн, и прежде чем Раккадар ударился в новые извинения, добавил: — Я все равно привык подниматься рано. Они постояли друг напротив друга. Мегорн тянул рукав хиджи, Раккадар царапал кожу над локтем. — Прости, что нарушил твое уединение… — Нет, нет, что ты! Пожалуйста, присоединяйся… Ты голоден? Я могу позвать твоего повара… — Не стоит, — усмехнулся Мегорн. — Ирилион… скажем так, занят. Они еще помялись. — У меня здесь остатки вчерашнего, — засуетился, опомнившись, Раккадар. — Вот лепешки, молоко… боюсь, все остальное слишком остро. Мегорн уселся рядом на подушку, разглядывая тарелки и кувшины. На празднике он пробовал некоторые блюда — варианты без мяса и специй, приготовленные для него Ирилионом — и парочка оказалась на вкус интересной. Во рту они ощущались разваренным киселем, но если зажмуриться и поскорее сглотнуть, получалось сносно. — Кое-что из вчерашнего пришлось мне по вкусу, — сказал он, рыская взглядом. — Вот это, — он указал на тарелку красноватой каши. — Кхига, — подсказал Раккадар. — Замоченные бобы с внутренностями салам… лучше тебе не знать. Мегорн был согласен. Он приблизил лицо к тарелке. Запах тут же защипал ноздри. — Что там со специями? В самом деле так плохо? Раккадар задумался, затем кивнул. — Плохо. — Он прикусил губу. — Но ты можешь попробовать, если хочешь. Улыбка на его лице отразилась самая что ни на есть лукавая, и Мегорн не мог не принять неожиданный вызов. Решительным движением он притянул тарелку. — У меня нет вилки, — забеспокоился Раккадар, — но, может быть, подойдет… — он замолчал, глядя, как Мегорн подцепляет еду куском лепешки. — Давно хотел попробовать… Внимательно осмотрев зеленоватую жижу в тонком нутовом блинчике, Мегорн набрал в грудь воздуха и сунул все в рот. Пожевал, проверяя ощущения, и пожал плечами. — Да не так уж это и… И вот тут до него докатилось. Огненные муравьи забрались в рот и принялись жалить язык, небо, десны, вверх по носу — все горело. Дыхание не шло, из глаз брызнули слезы, жгло так, что отдавалось даже в копчик. — Выпей, выпей! — услышал он сквозь зуд в ушах. В ладонь ему ткнулся кубок, он опрокинул в себя что-то холодно-кислое, но лучше не стало. Задыхаясь, он вскочил и принялся метаться по залу. И не мог остановиться до тех пор, пока проклятые муравьи не насытились и не проглотились. Наконец вдохнув, он встал у стены и прислонился лбом к прохладному камню. — Пы-ы-ытка-а-а, — простонал он, и услышал сдавленную усмешку. Все еще пошатываясь, он вернулся на место и рухнул на подушки. — Великие духи… — он выхлебал еще один кубок холодного молока. — У меня внутри сейчас настоящее инферно. Раккадар наклонился с улыбкой: — Теперь ты знаешь, каково быть огнекровкой. Мегорн взорвался смехом, хоть горло нещадно саднило. Отсмеявшись, он вытер слезы, обтер нос рукавом. — Что ж, мой завтрак сегодня — молоко и лепешки. Раккадар тем временем вычищал начинку из пышного рисового хлеба. — Попробуй перечный пирог, — сказал он. — В тесте нет специй. Мегорн попробовал и хмыкнул. И правда не остро. Некоторое время они ели, то и дело бросая друг на друга быстрые взгляды, но не решаясь повернуться. — Что ты читал? — спросил Мегорн. Он наконец-то снова чувствовал язык, и это было прекрасно. Немного смутившись, Раккадар вытянул книгу из-под подушки. «Любовь из пепла» А’Куруниэля. Сборник любовных стишков самого слезливого поэта эпохи переселения: «зеница ока», «свет моей звезды» и прочий бамбуковый сахар. Мегорн зачитывался таким в юности, но с тех пор понял, что всему этому барабану для козы в жизни нет места. Полистав книгу, Мегорн наконец решился на вопрос, который не давал ему покоя все это время. — Послушай... откуда ты так хорошо знаешь эльфийский? Тишина. Раккадар поджал губы и потянулся за перечным пирогом. Неторопливо откусывая, задумчиво жевал, а в конце вытерся салфеткой. — Благодаря отцу. За этими словами стояло многое, если судить по времени, которое понадобилась ему для ответа. Мегорн молчал, надеясь, что он продолжит. И он продолжил. — До того, как мать, взойдя на трон, порвала все связи с материком, мой дед был послом у прибрежных эльфов, и часто брал младшего сына в поездки, так что отец выучился вполне прилично изъясняться на эльфийском. — Я никогда не встречал Гарафа, — признался Мегорн. — Я был слишком мал, когда… — он замешкался. — Когда мать убила его? — Раккадар невесело усмехнулся. — Мой отец был… необычным огнекровкой. То есть… чаще всего он был, как мать — общался рычанием, шлепками и подзатыльниками, так что я старался не попадаться на глаза, чтобы не нарваться. Но однажды ночью, как раз такой ночью, как сегодня, после праздника Молодого Огня, он позвал меня к себе в пещеру. Я готовился к взбучке, а он… он вручил мне книгу и приказал читать ему вслух. Это была детская книжка, со стихами про Аирэ, и я справился плохо — я не очень-то усердствовал на уроках эльфийского — но когда я закончил читать, он заплакал. Он обнимал и целовал меня, называл своим Аирэ и позволил провести ночь в его постели. Но когда я подошел к нему на следующий день, он влепил мне оплеуху, встряхнул за рога и сказал, что если я еще раз сунусь под ноги, он скормит меня своей джакотаре. — Раккадар взял новый кусок пирога и принялся бездумно рвать тесто на кусочки. — Через год он снова позвал меня в свою пещеру. И на этот раз дал мне историю легенд о Серэлле и гидре, и когда я закончил, он снова обнимал меня и плакал до самого утра, а на следующий день прогнал пинками. Это случалось каждый год в ночь после праздника, и порой я мечтал, чтобы он всегда был таким — любящим и нежным, а порой мечтал и вовсе не знать, что он таким бывает: не знать, что он может дать любовь на одну ночь и отнять ее наутро. Но все это время я учил эльфийский, как сумасшедший. Я хотел быть его мальчиком-живущим-на-звезде, пусть даже и на одну ночь. — Заметив, что когти измазаны перцем, Раккадар дернул ладонь к губам, чтобы облизать, но тут же опустил, вытер салфеткой. — Однажды я даже пробрался в луналинский лес, чтобы понять, как говорят настоящие эльфы, выучить их говор… там я увидел тебя, услышал, как ты поешь про Аирэ, и… Мегорн опустил взгляд, рассматривая лозу шипастой лианы, искусно вырезанную на каменном кубке. Внутри при этом жгло так, будто лиана заворачивалась и у него в желудке — и вовсе не от специй. Раккадар коротко вздохнул. — Я продолжал учить язык, даже когда мать… даже когда отца не стало. Мегорн вскинул голову. — Почему она это сделала? Кончики черных когтей проглядывали из кончиков пальцев и снова скрывались, в нервном ритме. Кажется, Раккадар этого даже не замечал, таким далеким и задумчивым был его взгляд. — Что про это думают эльфы? Мегорн был слишком юн, когда это случилось, и знал лишь слухи. — Говорят, ему надоело быть на побегушках, он захотел больше власти. Посягнул на трон. Раккадар покачал головой. — Отец не пошел бы на это. Мать — седьмая в линии королев, власть женщины к этому времени была священной. Наши думают, она просто обезумела от огня. Стала демоном. Но это только половина правды. — Он помолчал, заправил выскользнувшую черную прядь за ухо. — Той ночью, как раз после праздника, я как обычно отправился в его пещеру, но услышал рычание и ругань и спрятался за дверью. Там оказалась мать. Она была в ярости. Кричала, что отец — предатель. Что не достоин называться огнекровкой, что он земляной червь и грязеройка и что он поплатится за ложь и измену. И после этого она плюнула ему в лицо. Мегорн уже знал, что это значит. Рука сама потянулась к правому плечу: синяки, оставленные мечами Кутхи, все еще ныли. — Ты знаешь, как именно он ее предал? — Все это время мать держала в руках письма — много писем. Старых, пожелтевших от времени, и совсем новых. Перед тем, как уйти, она подожгла их — у нее было столько огня, что она могла вызывать его и без масла — и бросила ему под ноги. А отец кинулся на пол, стал спасать все, что осталось от бумаги. Когда она ушла, я выглянул из-за двери. Отец увидел меня, и сначала я подумал — он меня даже не узнал, таким он был… беспомощным, жалким… Но потом он схватил меня, вручил мне остатки обгоревших писем и сказал сберечь. А потом сказал… он жалеет, что родился огнекровкой. «Мы чудовища, нас не за что любить…». Раккадар замолчал, и Мегорн спросил: — Ты читал их? Раккадар кивнул. — Я не знал, что на огненном можно писать о любви так красиво. Каждое послание заканчивалось: «Карачу идха оро…» — «Ты поджигаешь мою кровь». Это значит… — Я знаю, что это значит, — сказал Мегорн, чувствуя, как краснеет. — Кто написал их? — Я так и не узнал. Они были подписаны Киджак… — Раккадар вскинул взгляд вверх, подбирая слово, и перевел: — Шиповник. Дуэль была назначена на следующий день, и отец унес эту тайну с собой к Матери Инферно. Обтерев губы в ритуальном жесте, он стал привычным движением царапать кожу над локтем. Мегорн допил кислоту со дна кубка. — Вы были там, на дуэли? — Бебукул был еще младенцем, а я… Зарбезал спрятал меня в шкафу с припасами, я просидел почти сутки. По сей день не могу терпеть запах сушеного манго… — Он выдохнул, его плечи поднялись и опустились, будто сбрасывая тяжесть. — Прости, что надоедаю тебе историей моей семьи, в ней мало веселья. Мегорн хмыкнул. — В моей не больше. У Раккадара вздернулись брови. — Твой отец — великий воин с Высшей меткой. — А теперь представь, каково это — всю жизнь посвятить тому, чтобы превзойти такой титул. Что бы я ни делал, его величия мне не достичь. Это и так давило, а уж теперь, когда война закончена, лучше Вязателя-Корзин и Чесателя-Свиней мне и вовсе не дождаться. Он надеялся, что его слова заставят Раккадара улыбнуться — так и случилось. — Мы бы назвали тебя достойно, — сказал он. — Жаль, что у нас нет меток. Мегорн вздохнул. — Не жалей. Только представь, какие метки мы заслужили бы с тобой от Бебукула. Они посмотрели друг на друга — и рассмеялись. А потом с воодушевлением вернулись к еде. — Как вчерашняя ночь? — спросил Раккадар, макая лепешку в пахучий мятный соус. — Повеселились? — О да, — Мегорн улыбнулся воспоминаниям. — Я едва не свернул шею, пока догонял огнят по склону, но в остальном повеселились отменно. — Он выпрямился и с гордостью объявил: — Джора-дере мора’акха. Получилось вполне уверенно — вчерашней ночью он произнес традиционную фразу не меньше сотни раз. Огнята, беспрестанно потешаясь над его говором, добились, чтобы хотя бы слова он произносил без ошибок. Раккадар замер, не донеся кусок лепешки до рта. — Джора-уро ади-ап’кха, — ответил он, хлопнув пару раз ресницами, прежде чем склонить лоб для поцелуя. Мегорн прикоснулся губами к горячей коже — гладкой, полированной, как у всех огнекровок. Он склонился, как раз когда Раккадар поднимал голову, и лбы их чокнулись, словно кубки. Мегорн зашипел от удара мраморного черепа, но к больному месту прижался мягкий жар, и сразу стало лучше. Поцелуй длился дольше, чем того требовал этикет, и Мегорн позволил. Робкое тепло расслабляло. От него ушли зажимы из плеч, расплавилось напряжение в шее, а по лопаткам прошлась шаловливая щекотка. Замерев, он смирно сидел, наслаждаясь лаской, и удивлялся: разве мог он когда-то помыслить, что ему будет так спокойно, так уютно в подобной близости к королю огнекровок? — Жаль, что ты не любишь купаться, — сказал он чуть пьяно, когда Раккадар отстранился. — Подземное озеро чудесно. Раккадар внимательно посмотрел ему в глаза. — У нас есть другое озеро, — сказал он медленно, словно прощупывая почву, — еще лучше. И вода в нем только по пояс. — Как такое мелкое озеро может быть лучше? — Во-первых, до него не добраться пешком. Можно только долететь. Если бы Мегорн был огнекровкой, у него встопорщились бы уши. — Продолжай, — сказал он, чувствуя, как губы растягиваются в предвкушении. Вдохновленный его вниманием, Раккадар заговорил увереннее. — Перелет недлинный, много огня не нужно, зато озеро скрыто от чужих глаз. И живописно. — Он склонился ближе: — А еще оно пузырится. Не сомневаясь больше ни секунды, Мегорн подскочил. Он схватил Раккадара за запястье и потянул следом, чувствуя такую легкость во всем теле, будто сам внезапно обрел крылья. Следующее мгновение доказало, что он ошибся. Пышная юбка, все еще непривычная, опутала ноги, и он рухнул на пол, едва успев выставить ладони, чтобы не расшибиться. Раккадар, охнув, неловко повалился сверху, прижимая всем весом, выбивая воздух — и Мегорн застыл. Непрошенным, парализующим вихрем вернулись ощущения: тяжелое липкое тело, колючий пьяный взгляд, злой рыкающий шепот: «А теперь ты пойдешь в свадебный шатер, чурохи, и будешь меня ждать. А если тебя там не будет — считай, что наш брак немедленно расторгнут…» Стрела холода ввинтилась в затылок. Что он только что намеревался сделать? Неужели он и в самом деле думал лететь с демоном на озеро и предаваться там разврату? С ужасом он понял: да, именно это он и собирался сделать, забыв, что перед ним бывший враг, дикий зверь, грязная собака. Как мог он — эльфийский воин, генерал, племянник короля Сильверина — повестись на такое? Что, если бы дома узнали, как он пускал слюни на оголенный торс и плавное покачивание бедер, на пляски молодого огня на коже и густые ресницы? Укоризненными тенями вокруг встали образы матери, дяди, Леунн, солдат под его началом… Да ему до конца жизни не отмыться от позорной метки! — Отпусти… Отпусти! — прошипел он сдавленно, сбрасывая с себя неуклюжую тушу и не слушая торопливые извинения Раккадара. Хотелось сбежать, сдернуть одежду, отмыться. Забыть. Снова стать прежним. Он попробовал подняться, но когтистая рука схватила его за запястье. — Прости… прости меня! — Раккадар смотрел, и в глазах его плескался ужас. Воспоминания о том, что случилось в шатре, явно накрыли и его. — Я так виноват… я… в ту ночь я был демоном! Как бы ты ни презирал меня, я презираю себя сильнее. Я не прощу себя до конца жизни, но… скажи, что мне сделать, чтобы забрать у тебя эту тяжесть… — Он наконец поднял взгляд, и зрачок в его огромных влажных глазах сузился до тонкой нитки. — Я сделаю все, что ты скажешь… Нельзя. Нельзя было смотреть ему в глаза, снова поддаваться теплоте, искренности, бесконечно влюбленному взгляду. В другой раз Мегорн бы не справился — но сейчас он очнулся достаточно, чтобы знать, что делать. Нечестный, но действенный способ. «Тебе есть к кому вернуться…» Как можно было думать о ком-то другом, когда Перелир ждал там, на той стороне джунглей… Мегорн опустил взгляд туда, где темные пальцы касались его запястья. — Отпусти меня, — голос прозвучал хрипло и незнакомо. Раккадар отдернул руку. — Я… отпущу… конечно, отпущу… — сказал он, сбиваясь. Мегорн поднялся. Со всей ясностью он почувствовал, как колется чужая одежда, как жжется чужая еда в желудке, и как он сам пахнет — остро, по-чужому. Это нужно было немедленно исправить. Он выскочил за двери и бросился по коридору. Прочь, прочь... Запершись в своей пещере, он содрал все с себя и со стоном осел на пол. В кого он превратился? Что с ним сотворили? Напялили бесстыдные тряпки, устроили в желудке муравейник, заставили отказаться от Великих духов — звери, звери, звери! Рыча, он ударил кулаком в стену, и тут же отдернул руку. Уставился на сбитую кожу костяшек. Выдохнул, обтер лицо. Уронил голову на ладони: да что с ним такое?.. Когда он в последний раз беспокоился о метке?.. Мегорн Потерявший-Себя. Мегорн Больше-Не-Эльф. Мегорн Пустое-Место. «Это временно, — шепнул в ухо голос Сильверина. — Этот брак — притворство. Когда мы прогоним Фаэргола и угроза минует, я отменю свадебный договор. И вот тогда-то ты и вернешься…» А еще: «Не позволь им сломать себя…» Сильверин ошибся. Если бы Мегорна ломали, он бы не сдался, пыток он не боялся. Но нет, они действовали тоньше: дали пожить мечтой, жизнью без долга, вины и страха, заманили пьянящим барабанным ритмом, умильными мордами щенков джакотаров, наивностью Бебукула и честностью Кутхи, жаром битвы и волшебством новорожденного пламени. Неловкой улыбкой Раккадара. Обожанием в красных глазах. Мощным огненным телом. Мегорн попался в их ловушку, и самое страшное — он ей наслаждался. Нет, Леунн была права: угроза была не в том, что его сломают, а в том, что он станет псиной. По своей собственной воле. Промучившись мыслями, он наконец поднялся. Надел старую тунику и штаны и даже заплел косы. Что ж, хорошо, что он вовремя очнулся. Еще немного — и он окончательно превратился бы в собаку. А пока все поправимо. Мегорн Временная-Ошибка. Мегорн Все-Исправит. Он немедленно положит конец собственной глупости, а там, когда Фаэргол будет прогнан и брак расторгнут, придет пора вернуться домой. В Эрдванну. Что скажет на это Раккадар? Он не дурак, наверняка догадается, что его обманывали с самого начала. Будет раздавлен — слепому ясно, он и в самом деле влюблен, крепко. Сколько раз Мегорн слышал летящий ему вслед едва слышный выдох: «Карачу идха оро…». Да, он не врал, эту фразу он запомнил. «Ты поджигаешь мою кровь». Да что там, он даже знал ответ: «Чодах тарог ида о» — «Мое сердце горит для тебя». Мегорн выругался сквозь зубы. Снаружи зашелестели шаги, сопровождаемые легким весенним свистом, и вскоре из-за приоткрытой двери показалось счастливое лицо Ирилиона. — Добрейшего утра, милорд! — просиял он, опуская на стол поднос с едой. И добавил на отличном огненном: — Джора-дере мора’акха. Мегорн торопливо поднялся. — Я так рад видеть тебя, дружище, — он шагнул ближе и взял Ирилиона за плечи. — Я тоже рад, милорд, но отвечать нужно не так. Вам следует поцеловать меня в лоб и сказать… — Я знаю, что мне следует делать, но это уже неважно. — Мегорн втянул носом воздух, хмыкнул: — Ты что, даже не помылся? Ирилион потупил взгляд, но сытая кошачья улыбка портила попытку изобразить скромность. — Я не хотел заставлять вас ждать, милорд, вы с утра ничего не ели… Довольные искры так и сверкали из-под опущенных ресниц. Глупо — но это ужалило неожиданно остро. Не желая показывать досаду, Мегорн хлопнул друга по плечу и отступил. — Не теряешь ни минуты? И то правда, наслаждайся, пока есть время. Улыбка Ирилиона ослабла. — Пока есть время? Мегорн постарался добавить в голос непринужденность: — Ты забыл, что это ненадолго? Мы скоро вернемся — к семье и друзьям, ты разве не помнишь? Ирилион встал прямее, и взгляд его заострился. — Семьи у меня в Эрдванне не осталось, — сказал он негромко, но твердо. — Что до друзей — я нашел их здесь… — Глупости, — отмахнулся Мегорн. — Подумаешь, покувыркался на кухне. Ты же не думаешь всерьез о том, чтобы сойтись с собакой? — Они не собаки. — Ну сношаются-то они как раз по-собачьи! — рявкнул Мегорн, наконец выпуская досаду. — Я надеюсь, ты хотя бы был осторожен? Не хочешь же ты, чтобы по замку бегали рогатые эльфята или остроухие огнекровки! — А если хочу?.. — сказано это было на выдохе, неразборчиво, но Мегорн услышал. Потеряв дар речи, он посмотрел на Ирилиона. Посмотрел внимательно и наконец увидел то, что все это время ускользало: как обрезаны от жары рукава его туники, как кожа потемнела на солнце до жженого сахарного сока, как волосы вместо кос затянуты узлом на макушке. И запах… Ирилион пах специями, огнем, страстью. — Дружище, — начал Мегорн ошеломленно. — Когда придет пора вернуться домой, ты… поедешь? Молчание Ирилиона говорило само за себя, и в это невозможно было поверить. — Но как же Эрдванна?! Ирилион вскинул взгляд. — А что Эрдванна? Я люблю ее — но и ненавижу. — Споткнувшись о смятение в лице Мегорна, он заговорил быстрее. — Что ждет меня дома, кроме проклятой метки? «Песнь-Войны» — мне дали ее после того, как я пел над телом брата, и по сей день она напоминает мне о его смерти. Я полжизни буду стараться сделать геройство, чтобы заработать метку получше, а потом — стараться не делать ничего, чтобы ее не забрали. Здесь же я сам по себе — не метка, не титул. Я наконец живу — здесь столько жизни! Барабаны, танцы, джакотары! А уж еда — милорд, если бы вы только попробовали… — Я попробовал, — сказал Мегорн сквозь зубы, — и чуть не умер. — Неправда. Вы стали живее, только боитесь в этом признаться! — Не дождавшись ответа, Ирилион отступил к двери. — Ешьте, милорд, завтрак остывает. — Я не голоден. Когда дверь захлопнулась, Мегорн рухнул на кровать. Он все сидел, а взгляд его блуждал по стенам, следуя причудливым цветочным завиткам, пока не наткнулся на коробку путеводного света на столе. Встревоженный его рукой, камень вспыхнул невозможно ярко, пурпур прожег даже сквозь зажмуренные веки. Мегорн повел рукой плавнее, успокаивая, и вскоре комната затянулась мягкой сиреневой дымкой. Глазам стало приятно. Сколько он просидел так, поглаживая бока хрустальной коробки и вглядываясь в сердцевину лиловатых бликов, он не знал. Но пробудили его от раздумий сбивчивые громыхающие шаги — те самые, которые он сейчас больше всего боялся услышать. На этот раз Бебукул и не подумал стучаться. — Скажи, что это неправда! — крикнул он с порога. — Скажи, что ты не уезжаешь. Мегорн поднялся, стараясь собрать мысли. — Уезжаю? Я вовсе и не… — Тогда что все это? — Бебукул ткнул в эльфийскую тунику на Мегорне, в заплетенные косы, и его подбородок вздрогнул. — Ты не можешь просто уехать. — Да я и не говорил… — Тогда почему брат сейчас готовит бумаги рас… растражения вашего брака? Мегорн почувствовал, как закаменел желудок. — Он расторгает брак? Почему? Он… он передумал помогать Эрдванне? Бебукул скривился. — Нет, конечно! Он никогда не захочет тебя расстроить. Но он говорит, ты попросил отпустить тебя — и он должен это сделать. — Да я ведь не это… — начал Мегорн и остановился. Раккадар отпускает его, но при этом все еще обещает помощь? Не это ли идеальный выход? Если подписать бумаги, то уже через сутки можно быть дома, забраться на свое дерево, упасть в гамак, выпить с Утроном… Он все стоял, лихорадочно размышляя, когда Бебукул шагнул ближе. — А как же отряд Молодого огня? — Большие глаза его наполнились слезами, но он вытер их кулаком и продолжил: — Ты нас бросаешь? Мегорн потер лоб, стараясь унять гудение в голове. — Я… я оставлю вам инструкции, а потом пришлю книги. Вы по очереди будете учить друг друга. Бебукул подумал еще. — Бакура не сможет поехать с тобой. Мегорн сжал кулаки. Слишком быстро, слишком… все происходило так стремительно, что он запутался — и все никак не мог найти в себе радости, отъезд сейчас вызывал только ужас. Но ведь должно быть не так. Шанс вернуться домой — разве он не должен быть счастлив? Он решительно выдохнул. — Ты прав, огненок. Ей было бы сложно в джунглях. Бебукул сглотнул громкий всхлип. — Мы заберем твою праздничную юбку и хиджу! — он метнулся взглядом по комнате. — Заколку… путеводный свет! Мегорн протянул коробку. — Кажется, это мой свадебный подарок… но вот, возьми, если хочешь… Бебукул не захотел. Вместо этого он перестал сдерживаться и разрыдался, громко и по-детски. — Не уезжай… пожалуйста… — он обхватил Мегорна вокруг ребер и прижался мокрой щекой к груди. — Мы достанем все, что хочешь — эльфийскую еду… вилки… стулья! Мегорн ответно обнял его, прижал ладонь к макушке. Когда он год назад от скуки завел дружбу с огненным принцем — мог ли он подумать, что теперь расставание с ним будет едва ли не тяжелее, чем с Эрдванной? — Дело не в стульях, Бебу. — Тогда что? Я перестану плеваться, заставлю дядю перестать плеваться, буду учиться лучше всех, каждый день летать тебя на себе… — Дело совсем не в тебе. — А в ком? — Бебукул вздернул голову. — Дело в брате, да? — Бебу… — Это про вашу свадьбу? Я слышал, он говорил Джагре, что повел себя, как демон. Но что бы там ни случилось, Ракка ругает себя больше всех, он сделает все что скажешь, чтобы это исправить. Скажи ему, что сделать! — Это не про свадьбу, — Мегорн покачал головой. — Я вообще мало что помню от той ночи. — Тогда что? Почему ты уезжаешь? Мегорн набрал в грудь воздух. И в самом деле… — Потому что мое место в джунглях. Там живут эльфы, там мой дом. А здесь… я слишком отличаюсь. Рыдания оборвались. Бебукул вытер пухлые щеки. — Что ты такое говоришь? Чем это ты отличаешься? Ты самый настоящий огнекровка — уж точно получше Ракки. Мегорн нахмурился. — О чем ты? — Пойдем, я кое-что покажу тебе. Бебукул потянул его за руку — и они побежали по коридору, вниз и вверх по сотням ступеней, пока не остановились в темном закутке перед монолитной стеной. Бебукул постучал по камням, нажал на какие-то выступы, царапнул когтем тонкую щелку, и крупный валун откатился, открывая проход в небольшую пещеру. Внутри царил полумрак, но Бебукул взял у Мегорна из рук путеводный свет — Мегорн и забыл, что все еще сжимал его в пальцах, — и комната осветилась. В мягкой пурпурной дымке она показалась забитой норой бабируссы: собранных эльфийских сокровищ хватило бы на целый замок, а тут книги лежали горами, картины висели внахлест, статуи глядели друг другу в затылок. Когда Мегорн вошел, его сапоги утонули в роскошном ковре — такие делали лучшие мастера на материке, а нос уловил тончайший аромат магнолии — этим маслом эльфы пропитывали мебель еще до великого переселения. Мегорн проследил ладонью спинку шелкового, расшитого порхающими аистами кресла, коснулся плеча статуи прекрасной Аурелис, возлюбленной Серэлла, обвел золоченые эфесы изящных дуэльных кинжалов и плавный бок сандаловой лютни. — Я обещал тебе показать — тайная комната брата, — сказал Бебукул, кусая когти. — Видишь? — Что я должен увидеть, нонни? — Мегорн растерялся от всей этой красоты. — Что это такое? — Когда мать… — Бебукул сбился. — Когда после дуэли она порвала связи с эльфами на материке, то приказала сжечь все эльфийское, что накопилось в замке. А Ракка спас, что мог, и спрятал здесь. Я только случайно увидел… Он говорил еще, но Мегорн перестал слушать, потому что среди картин на стене наткнулся на небольшой холст, с которого смотрели… его собственные глаза. Эльфенок Мегорн, гораздо красивее, чем в жизни, мягко улыбался с портрета. — Кто это нарисовал? Бебукул вытер щеки. — Ракка. Много лет назад. Мегорн пробежался взглядом по тончайшим линиям, проведенным не кисточкой, а кончиком когтя — совсем как цветы и лианы на стене в его пещере, и длинно выдохнул. Бебукул протиснулся мимо него к бамбуковому секретеру. — Посмотри, здесь еще, — он дернул ящик, и из него посыпались листы бумаги, множество чернильных набросков. Среди них были знакомые огнекровки — Бебукул, Зарбезал, Джагра, Граборг, а еще несколько его портретов — написанные весьма точно, настолько, что у нарисованного Мегорна даже одно ухо было немного больше другого — так же, как и в жизни, за что Леунн все детство звала его Мегорн Вислоухий. Бебукул помахал бумагами у него перед носом. — Видишь? Ракка тоже все время твердит, что ему здесь не место, что он слишком отличается. Он ненавидит свой огонь, не отличит рубина от агата, он любит вашу музыку, ваши праздники, ваши книги. Зарбезал как-то сказал, что он эльф в теле огнекровки. А вот ты… Тебе нравятся наши барабаны и танцы, ты за месяц научился ездить на джакотаре, ты лучше всех кидаешь огненные шары, ты ходишь в юбке, как будто в ней родился. Все говорили, что ты в первую же неделю сгоришь на солнце, а у тебя только потемнела кожа. Все говорили, что Бакура не подчинится эльфу, а она приняла тебя почти сразу. Дядя был уверен, что первый же демон сжует тебя на завтрак, а ты… как ты сражаешься — я только и слышу восхищенные разговоры после рейдов… Мегорн осторожно сложил наброски в ящик и заметил у дальней стенки припрятанную связку писем — старых, желтых, обгоревших по краям, перевязанных багровой лентой. На том, что торчало с края, темнела подпись. «Киджак», — вспомнил Мегорн. Шиповник. А еще вспомнил: «…он жалеет, что родился огнекровкой…» — Это ничего не меняет, нонни, — сказал он, задвигая ящик. — Я все еще эльф, а Раккадар — все еще огнекровка. Твой брат не зря держит эту комнату в тайне, его увлечение всем эльфийским… — он поискал слово, которое было бы понятно Бебукулу. — Ненормально. — Да почему? — взвизгнул огненок. — Почему нельзя любить что хочешь? Я тоже все время бываю здесь, когда брат не видит. Мне нравится эта мягкая штука под ногами, нравится сидеть на стуле, нравится играть с однорогим пони… Мегорн перебил: — Однорогим? — Он склонил голову набок: — Каким еще однорогим пони? Бебукул достал что-то из обитого бархатом сундука и протянул. Мегорн уставился на крепко пожеванную жизнью игрушку: соломенный пони, с пурпурной ракушкой вместо одного глаза и похожим карбункулом вместо другого. Изо лба торчал облезлый пучок сена. — Это единорог, — сказал Мегорн, поглаживая сильно поредевшую гриву. — И его зовут Рюнерил. Он откинул крышку бархатного сундука и увидел то, что ожидал: ножик с эфесом из лунного камня, игрушечный лучник, которого он сам вырезал из корня баньяна, тряпочный мяч, которым они с друзьями играли, пока ждали мастера Квилдира… — Где пещера твоего брата? — спросил он, распрямляясь. Бебукул хмуро поглядел исподлобья. — Ракка не там. Он сейчас у себя в приемной, подписывает бумаги расторжения вашего брака. Мегорн аккуратно вернул единорога на место. — Тогда веди меня туда, Бебу.

***

Взгляд Зарбезала источал такой сцеженный яд, что Мегорну показалось, к Раккадару его попросту не допустят. Но вот изнутри пещеры раздалось усталое: «Зарбезал!», и советник посторонился, пропуская. Королевская приемная оказалась просторной, с огромными окнами, прорубленными на сторону Рьяного базара, низкими круглыми столами, шелковыми подушками и бесконечными корзинами книг и свитков. Раккадар не поднял головы от бумаг, которые подписывал. — Оставь нас, Зарбезал. Советник вышел, предварительно окатив Мегорна последним кусачим взглядом. Мегорн опустился на подушку, разглядывая, как кончик черного когтя изящно танцует по бумаге. Он оставлял размашистый и уверенный след, такой же, каким были нарисованы портреты в тайной комнате и лепестки на стене в пещере Мегорна. — Я приношу свои извинения, — сказал Раккадар сухо, так и не поднимая взгляда. — Мне следовало сделать это наутро после нашей свадьбы. Я… проявил малодушие. — Он вытер коготь салфеткой и придвинул бумаги. — Это две копии, одна на огненном, другая на эльфийском. Тебе нужно написать свое имя здесь и еще вот здесь… — Покажи мне свое запястье, — прервал Мегорн. Раккадар остановился на полуслове. Прочистил горло. — Просто подпиши, и мы больше… — Покажи, — повторил Мегорн с нажимом. Сглотнув, Раккадар бросил быстрый взгляд на дверь, будто обдумывая план побега, но потом все же послушался. Подцепил когтем рукав хиджи и потянул по предплечью. Шрам — такой же шипастый, как у Мегорна, обвивал запястье, стягивая кожу темным морщинистым браслетом. Раккадар придвинул бумаги и заговорил быстро и ровно, будто обдумал речь заранее. — Завтра же отряд проводит тебя до границы. Ты свободен взять с собой все, что пожелаешь — кроме, конечно, Бакуры, она не сможет покинуть стаю. Мой договор с Сильверином не пострадает. Стоит Фаэрголу приблизиться к вашим берегам, мы немедленно придем на помощь. Так что тебе нужно лишь подписать… — Почему ты не сказал мне? Что это был ты? Тогда, у колодца? Раккадар сбился. — Я… я не думал, что это важно. — Но ты дал мне путеводный свет как свадебный подарок? — В пещерах темно, я боялся, тебе будет неприятно. Мегорн коснулся бледного шрама на темной коже. Та самая рука. На фоне ночного неба она показалась ему черной. Она высунулась из-за камней тогда, когда маленький Мегорн ссадил горло, зовя на помощь. — На, держи мою руку! — голос был молодой, и говорил спаситель на эльфийском, хоть и смешно коверкал звуки. Мегорн попробовал подпрыгнуть, но достать не получалось. — Я вернусь, — сказал тот наверху и исчез. Вскоре он и в самом деле вернулся и спустил вниз что-то похожее на веревку. — Прости, я не нашел ничего другого. Мегорн ухватился и отдернул руку: это была жалящая лиана. — Обвяжи вокруг руки. Пять раз они пытались вытянуть Мегорна — безуспешно. Старые мокрые камни крошились под ногами, он соскальзывал и падал, отбивая лопатки, но тот, наверху, твердил, что у них получится, и Мегорн верил. На шестой раз и вправду получилось. Мегорн перевалился через край колодца и упал в траву, изможденный, продрогший до костей, изрезанный камнем. А в следующий момент рядом был отец — щупал пульс и проверял, все ли цело. Мегорн оттолкнул его, бросился к лиане — на другом конце было пусто. «Приходи завтра!» — крикнул тогда Мегорн, но ему никто не ответил. Спаситель исчез, не дождавшись благодарностей. Теперь Мегорн разглядывал темную руку с отметиной, близняшкой той, что горела на его собственном запястье. — Я пришел на следующий день, но тебя не было. Взгляд Раккадара застыл в том месте, где пальцы Мегорна касались его шрама. — Я побоялся показаться. Я думал, ты забудешь. Но ты продолжал приходить, а на Ярицу оставлял подарки. Так и было. Каждые несколько дней Мегорн приходил к колодцу и разговаривал с новым другом — рассказывал о своей жизни, жаловался на Леунн, и порой оставлял подарки — охотничий нож или соломенного единорога. — Я сомневался, был ли ты на самом деле или я тебя придумал. Ты не показывался, но порой мне казалось, я слышал смех. — Я старался быть тише, но твои проделки были слишком хороши. В тот раз, когда ты написал любовную записку Леунн почерком Утрона и она попыталась поцеловать его прямо на глазах его любовника — мне было нелегко сдержаться. Мегорн хмыкнул. — В ответ она намазала мою лютню соком сахарного тростника, и ее за ночь обглодали термиты. Раккадар заговорщицки улыбнулся. — Леунн Сопливые-Ноздри. Мегорн фыркнул смехом. Взглядом он погладил внутреннюю сторону большой синей ладони — кожа здесь была гораздо светлее, чем на кончиках пальцев. — Ты был моим лучшим другом. — Ты был моим. — Раккадар аккуратно свернул ладонь, прикрывая беззащитное светлое пятно. — Но потом ты перестал приходить. — Отец сказал, мне нужно перестать выдумывать. Что пришла пора повзрослеть и выкинуть детские фантазии из мыслей. — Это потому что он меня увидел. Мегорн удивленно выдохнул, и Раккадар кивнул. — Он заметил меня, пока я ждал в кустах, поднял за рога и как следует встряхнул. И сказал, что если я еще суну нос через границу, он закинет меня в осиный улей. Я пришел на следующий день, но ты больше не появлялся. Старое, еще детское чувство вины поднялось на поверхность. — Прости. — Не извиняйся. Я благодарен, что ты оставил мне записку, перед тем как уехать на материк. Мне было жаль, что ты уезжаешь, но по крайней мере я знал, что с тобой все в порядке. Все это время я надеялся, что еще увижу тебя. И я увидел. Раккадар смотрел на него, и в красных глазах было столько нежности, что у Мегорна в груди зацарапалось что-то теплое и шерстяное, словно новорожденный щенок джакотара. Не было сил отпускать это чувство. Еще не сегодня. Еще есть время. Раккадар хотел сказать что-то, но Мегорн склонился ближе, и места для слов не осталось. Только для удивленного выдоха, обдавшего жаром, а потом — для тишины. Еще ближе, еще. Мегорн ткнулся в горячую щеку. Провел по скуле… И наконец добрался до губ. На вкус Раккадар был словно манговый пирог — бархатно-теплый, податливо-мягкий и такой сладкий, что внутри все плясало от счастья. Под натиском Мегорна он осел, подставляясь. С тихим шелестом документы о расторжении брака выскользнули из его пальцев. Мегорн отстранился и прикрыл глаза от ударивших в окно лучей полуденного солнца. — Увидимся на завтраке, — сказал он и поднялся.