Первый

Желудок грозился переварить себя, и все же Раккадар отказывался загребать еду в рот, как Бебукул. Аккуратно собирая саламандровое рагу лепешкой, он слушал отчет Зарбезала о замковых делах во время его отсутствия, но глазами нет-нет да и возвращался к жующему, гогочущему, усыпанному крошками демоненку, который бросался на еду с таким жаром, будто это он жил неделю на проклятых сушеных бананах на протяжении всего рейда к порталу. — Во время торгового обмена случилась новая стычка, — говорил Зарбезал, отвлекая его ненадолго от досады на брата. Раккадар рыкнул. Это уже пятая в году? Шестая? — Кто-то пострадал? — Несколько синяков и разбитый нос. Одному из эльфов сломали руку. — Пепелищ-щ-ще, — пробормотал Раккадар. — Что на этот раз? Зарбезал привычно цокнул. — Согласно докладу Изул, каждый десятый арбуз был с гнилью, в мешке с огненным перцем завелись жуки, а в одной бочке не доставало на четыре пальца масла. Когда она указала на это, эльфы назвали ее брехливой собакой, и один… тц… загавкал. Раккадар поднял удивленный взгляд от тарелки. Оскорбления были привычны — и взаимны — но это… что-то новенькое. — Что говорят эльфы? Зарбезал зацокал снова. — Что наши торговцы обозвали их свистящими обезьянами и… — И? — конечно, это еще не все. Конечно. — И что семь карбункулов — подделки. Великая Мать Инферно… — Это правда? — Я расследую это, Ваше Огненное Сияние. Раккадар прикрыл на мгновение глаза, остывая. Слова Зарбезала означали, что обвинения, скорее всего, правда. А это, в свою очередь, означало, что придется обсуждать происшествие на совете. Апка будет призывать наказать виновных, а Граборг — наградить, и хоть Раккадар, без сомнения, отдаст голос за то, чтобы нарушители получили по заслугам, последний раз, когда ему пришлось кого-то выпороть, он ушел с Рьяного базара с кровавыми шрамами на собственном сердце. Ну почему?! Почему бы не вести себя цивилизованно хотя бы в деловых вопросах, раз уж об уважении и дружбе не может идти и речи? Хотелось биться рогами об стену. Но он сам виноват — судьба подарила надежду сблизить народы, а он спалил ее в пепел. Раккадар ругал бы себя еще, привычно гоняя мысли кругами, но приступ самоедства был прерван громогласной отрыжкой. — Бебукул! — прикрикнул он. — Сколько можно, веди себя как должно прин… Хитрый взгляд и кривая ухмылка прервали на полуслове. Раккадар знал этот взгляд и эту ухмылку и боялся их хуже джакотаровой чумки — они означали, что в кармане у брата припасена проделка. Что демоненок придумал на этот раз? Какую гадость… Выронив лепешку, Раккадар подскочил. Его придворные растерянно поднялись следом, вертя головами, ища причину беспокойства Его Огненного Сияния. Причина беспокойства Его Огненного Сияния была высокой и широкоплечей, темноволосой и одетой в узкие эльфийские штаны и тунику. Она неторопливо прошагала вдоль зала и с коротким кивком опустилась на подушку. Раккадар сел. Все последовали его примеру. Некоторое время зал пульсировал подземной тишиной, но вскоре голод восторжествовал над замешательством, и огнекровки вернулись к еде и разговорам. Не зная, что думать, Раккадар замер. Мегорн сидел рядом так же бездвижно, до тех пор, пока Ирилион не поставил перед ним тарелку с чем-то зеленым, дымящимся и пахучим. Тогда он невозмутимо, словно это было самое обычное дело, взялся за завтрак. Раккадара замутило. Он вытер руки салфеткой, но под когтями засохла демонская кровь, так что пришлось сжать пальцы в кулак и положить на колени. Еда не лезла в горло. Мегорн был слишком близко, ощущался слишком сильно. Одно дело знать, что он там, в Эрдванне, в самом сердце джунглей, живет своей далекой эльфийской жизнью — тренируется с Утроном, ругается с Леунн, прыгает по деревьям, а совсем другое — почувствовать, что вот он, сидит под боком. Что пахнет, как лес после дождя — свежестью и силой, что его кожа излучает прохладу, от которой по руке скользят мурашки, и что когда он так сосредоточен, то заправляет тонкие косички за ухо. Раньше он так не делал, должно быть, взял за привычку на материке. Раккадар старался выдыхать спокойно, но ощущал себя вулканом, которому вот-вот сорвет верхушку. Когда на предплечье опустилась рука Зарбезала, он вздрогнул. — Как я сказал, Ваше Огненное Сияние, в прошлую среду Горта разродилась шестью щенками… — Говори по-эльфийски, — бросил он, не желая, чтобы Мегорн чувствовал себя исключенным из разговоров. Зарбезал побледнел и замялся. Он не был силен в эльфийском. — Я… я говорить… в прошлый понед… серед… в прошлый недель Горта родить… — он поднял глаза к потолку, беззвучно считая от одного до пяти, — шесть… эээ… ребенок джакотар? — Он выдохнул, вытирая пот со лба. Раккадар кивнул. Наконец хорошая новость. — Все щенки здоровы? — Краем глаза он следил, как Мегорн орудует золотым ножом и изогнутой вилкой. — Здоровы, да, — закивал Зарбезал. — У один нет… — он помахал ладонью пониже спины. — Хвоста? — подсказал со своего места Бебукул. Он тоже следил за разговором и не спускал глаз со странной еды перед Мегорном. — Что это? — спросил он. — Выглядит, будто кто-то это уже ел. Раккадар посмотрел на брата с удивлением. Его эльфийский звучал свободно и бегло, пусть и с акцентом. Последний раз, когда Раккадар попробовал притащить мальчишку на занятия, тот прокусил ему руку — если бы не толстая кожа, следы от клыков до сих украшали бы пальцы. — Жареные стебли лотоса, — сказал Мегорн приветливо, и даже улыбнулся. — Трава, — скривился Бебукул, хоть глаза и пылали любопытством. — Гадость. — Хочешь попробовать? Уши у Бебукула встали торчком. Он отодвинул свой столик. Все еще сидя на подушке, он выпрямил ноги, а потом подтянул зад, скользя шелком по начищенному каменному полу. По залу прокатились шепотки и хихиканья. — Бебукул! Веди себя, как… — начал Раккадар предупреждающе, но от взгляда Мегорна смутился и замолчал. Терпеливо смотрел, как демоненок ковыляет на своей странной повозке и притормаживает напротив. Мегорн протянул вилку, но Бебукул, покосившись на нее с подозрением, сунул перепачканные пальцы прямо в тарелку. Зачерпнув еду щепотью, он ухватил со стола Раккадара пиалу с огненным перцем, опрокинул на жареный лотос и сунул все это в рот. Прикрыл глаза, усердно работая челюстями, на секунду замер, потом проглотил. И тут же восхищенно хлопнул себя по коленям. — Это… как ты говоришь… объедешься… объедеться! Кутха, это так вкусно! — крикнул он подруге, а потом посмотрел на Ирилиона, застывшего у стены неподалеку: — Сделай нам тоже! — и добавил, пристыдившись от поднятой брови Мегорна: — Пожалуйста. Раккадар отвел глаза. От их дружеского веселья внутренности шипели, как на сковородке. Он осторожно нашарил мешочек соли в складках юбки и сжал его на всякий случай. Стараясь отвлечься, уставился на двоюродных сестер, Изул и Фарузу. Те опять не поделили последний чесночный пирог и теперь тыкали друг друга под ребра. Выглядело это, будто одна из них стояла перед зеркалом и дралась с собственным отражением. Надолго отвлечься ему не дали. — Раз лотос понравился, стоит попробовать наши булочки из аниса, — сказал Бебукулу Мегорн, протягивая небольшой кругляшок светлого хлеба с блестящей корочкой. — Мы всегда печем их на Ярицу. — На Ярицу? — отозвался Бебукул как-то слишком театрально. — Это тот эльфийский праздник? Мы его тоже обычно отмечаем, но в этом году все отменилось… Уши похолодели, Раккадар сжал зубы. Никогда еще не хотелось отломать брату единственный рог так, как сейчас. Мелкая болтливая головешка. Но поздно. Мегорн уже услышал. — Отменилось? Отчего же? Чувствуя на себе испытывающий взгляд, Раккадар прочистил горло. — Наша Ярица — бледное подобие эльфийской традиции. — И все же мне было бы приятно увидеть родной праздник так далеко от дома. — Конечно, генерал, — Раккадар поморщился: зачем так формально? Ведь это его чурохи — его законный супруг. — То есть… конечно, Мегорн. Праздник будет. Щеки бледнели слишком быстро, так что сразу после стояния на четвереньках во время утренней молитвы, он немедленно поднялся. — Зарбезал, распорядись насчет праздника, — кинул он советнику, прежде чем сбежать в свою пещеру.

***

…Всю неделю до Ярицы Раккадар голодал. В рот не лезло ничего, кроме соли, которую он поглощал горстями, унимая жар в желудке, так что каждую трапезу он сидел в общем зале, нервно дергая лепешку на кусочки, и смотрел на своих придворных глазами Мегорна. И ужасался. Дикари. Варвары. Каждый. Зарбезал облизывал пальцы, Джагра сплевывала, дядя Граборг вытирал руки о юбку, кузины Изул и Фаруза гоготали с набитыми ртами. И все без исключения рыгали. На лице Мегорна ни разу не дрогнул и мускул, но Раккадар был уверен: от него ничто не ускользало. Самый мучительный стыд пришелся на Ярицу. Потея под серебристой туникой, Раккадар ерзал на вышитой подушке и подмечал все, что делало их праздник жалкой пародией священного эльфийского дня. Огнекровки не играли на лютнях и арфах, их любимым инструментом был вулканный барабан, и именно его громовой ритм оповестил о начале веселья. Раккадар видел, как Мегорн замер в напряжении, как сжал челюсти, как сдвинул брови — годами этот звук означал для него приближение врага. Только разобрав, что барабаны отстукивают ритм «Благословлен будь год Великими Духами», он разжал пальцы. Но дальше — хуже. Пришел черед танцев. В отличие от эльфиек, чьи фигуры были прямыми, словно стволы пальмы, женщины-огнекровки отличались плавностью линий — Раккадар не раз замечал, как эльфы таращились на грудь Джагры. И даже затянутые в строгие корсеты, они своими томными движениями не столько возносили хвалу Великим Духам, сколько зазывали этих самых Духов в ближайшую пещеру, чтобы отблагодарить их погорячее. Наконец время подошло для главного действа — и самого большого страха: театральная пьеса. За актерами Раккадар не следил — только искоса смотрел на Мегорна, все ждал, когда тот начнет хмуриться. Наконец дождался. — Это… «Битва Серэлла с гидрой»? — спросил Мегорн удивленно. Раккадар кивнул: — Эльфийский эпос хорошо вписался в наши древние предания, так что я перевел пьесу. Хмыкнув, Мегорн принялся смотреть на сцену, и Раккадар в который раз возблагодарил Мать Инферно, что актеры говорили на огненном языке. Вряд ли Мегорн был бы так же благосклонен, если б знал, в каких точно выражениях Серэлл выражал недовольство предательством брата, а также весьма недвусмысленно намекал о ночной встрече прекрасной Аурелис. Все это Раккадар изменил, когда переводил пьесу, чтобы сделать ее ближе огнекровкам — и преуспел: каждый поворот сюжета зрители встречали с подвывающим смехом, осуждающим свистом или сочувствующими вздохами — и это несмотря на то, что представление исполнялось третий год кряду. Мегорн смотрел заинтересованно, чуть улыбаясь — ровно до середины представления, когда вулканное чудовище разрушило дом Серэлла, а сам он отправился к океану искать помощи. Когда же Серэлл вскочил верхом на гидру и отправился мстить, Мегорн в удивлении повернулся. — Но ведь… «битва Серэлла с гидрой» означает, что Серэлл сражался против гидры, разве нет? Раккадар поцарапал кожу над локтем. — Наша легенда гласит, что сотни лет назад на горе бушевало вулканное чудовище, Джора-Хо, Огненная Буря. Оно пожирало все на своем пути, скрывало солнце пепельной тучей, топило гору реками огня, оставляя после себя черную пустыню. Тогда наша первая избранная королева отправилась к океану, заручилась помощью Аквагхира, водяной трехглавой гидры, и с помощью ее соленой воды одолела огненного монстра. Но сама была так страшно обожжена, что от боли бросилась в кратер. Она погибла, но соединилась с горой и… стала нашей Матерью. — Он быстро провел ладонью по губам в священном знаке. — Мне пришлось изменить вашу легенду, чтобы… эмм… чтобы демоны поняли. Мегорн странно посмотрел на него. — Я слышал, вы предпочитаете называться огнекровками, — сказал он и повернулся к актерам. Пока шло представление, Мегорн извертелся на своей подушке: успел посидеть на пятках, сложив ноги крестом, на боку — а потом и вовсе вытянул ноги, нарушая все приличия. Раккадар думал предложить свою подушку, но в конце решил сделать вид, что ничего не заметил — эльфу и так было неудобно, не стоило оскорблять гордеца еще и сочувствием. Вскоре ударили финальные барабаны. Зрители захлопали, завыли и одобрительно зарычали. Попытавшись встать, Мегорн втянул воздух сквозь зубы и принялся болезненно встряхивать ногами. И в ту же минуту перед ними возник взъерошенный Бебукул. Выскочил, словно песчаный демон, шумный, безмозглый и незваный. — Как тебе мое выступление? — спросил он, обращаясь исключительно к Мегорну, что было не так уж легко, ведь Раккадар сидел тут же, на соседней подушке. — Я не заметил тебя на сцене, огненок. — Ну как же, я был гидрой, головой справа! Мегорн улыбнулся. — Гидра играла прекрасно, а правая голова выступила просто блестяще. Бебукул гордо показал клыки. Крутанувшись, он дернул подбородком в сторону замка. — Большой праздник закончен, но мы идем веселиться дальше — я и весь отряд Молодого Огня. Раккадар прислушался. «Отряд Молодого Огня»? Вот, значит, как они называют дюжину огнят, которые занимаются каждое утро под началом Мегорна. Эта странная затея продолжалась уже месяц, и на Бебукуле эффект был заметен: мягкое детское тело стало крепче, в руках и плечах проглянули мышцы, и даже пухлый живот под хиджой подтянулся, выравнивая осанку. — Хочешь пойти с нами? — продолжил Бебукул. — Мы идем глубоко в гору, в пещеру с… с чабадаб’ха. Пойдешь? — Чабадаб’ха — теплое подземное озеро, — поспешил объяснить Раккадар. — Там красиво в это время года, и можно купаться. — Он постарался улыбнуться. — Если пойдешь, возьми путеводный свет, дорога до озера будет темной. Мегорн кивнул и поднялся. Бебукул прыгал рядом и тявкал, как щенок джакотара, завидевший свою первую демонскую косточку: — Мы пойдем через коридор, там стены блестят камнями, как звездами. А вода в озере теплая сверху — такая, что идет пар, и холодная внизу — такая, что пальцы засыпают. А еще там водится рыба — она светится золотым, если ее пнуть как следует. — Зачем пинать рыбу? — Это красиво! О, а ты захочешь забраться на камни и прыгать с высоты в воду? А ловить краббу и жарить на палочке и есть прямо из панциря? Кстати, как я тебе в тунике? — Новая мысль осенила его, прежде чем Мегорн успел ответить хоть на один из вопросов. — А когда совсем темно, мы поднимемся на башню семьдесят восемь — оттуда видно эльфийские фейерверки над джунглями. Это так… восхихительно! — Восхитительно… — сказал Мегорн, шагая за ним прочь из зала. Раккадар смотрел им вслед. — Карачу идхо оро… — прошептал он. Он все сидел, царапая кожу когтем, и очнулся только когда рядом опустилась Джагра. Ткнув его локтем в бок, она протянула пирог с огненным перцем. — Ешь, — сказала она без всякого уважения. Они выросли вместе, подарили друг другу первые шрамы, ей он первой доверил, что никогда не ляжет с женщиной. Когда он был выбран королем, она стала официально обращаться при посторонних, но наедине посылала «Огненное Сияние» в кратер. Раккадар взял пирог, бросив на нее недоверчивый взгляд. — Зачем это? — Ты неделю ничего не ешь. Еще не хватало, чтобы на рейде хлопнулся в голодный обморок. Пахло вкусно, желудок требовал заботы. Раккадар задумчиво откусил. А жуя, задумался еще крепче. Ведь если хорошенько припомнить, последнее время придворные постоянно делятся с ним едой, подсунут то лепешку, то булку — и здесь, в замке, и на рейде. Вечно голодный, он принимал все без вопросов, а сейчас задумался: они так исподтишка его кормят? — Спасибо, — буркнул он, вгрызаясь в острое тесто. Обходительность у Джагры была не лучше боевой дубины, и плясать с подругой вокруг да около всегда было глупой затеей, так что откусив еще пару раз, он перешел к делу: — Ну, что там у тебя? Она подсела ближе. — Когда ты поведешь его к Матери Инферно? — Увидев, что разговаривать с набитым ртом он не намерен, она продолжила: — Ты ведь, знаешь ли, не один, кто хочет свадьбы. Ты-то хоть по эльфийский меркам замужем, а я все еще безмужняя. А Рухгар не будет ждать вечность. — Взгляд ее умаслился, устремляясь к сцене, где музыканты убирали инструменты. Рухгар, ее избранник, был пламенным барабанщиком, а женихом и вовсе одним из самых завидных. И пусть он не особо выделялся рогами, размер его третьего рога, как хвасталась Джагра, мог соперничать с барабанной колотушкой. — Знаю, знаю, — вздохнул Раккадар, запивая остроту молоком. — Дай еще пару дней, и я объявлю, чтобы готовились. Посланник опустился рядом на колено, зашептал про портал в башне сто девяносто. Отряд Джагры только что вернулся с рейда, Граборг же уехал утром и еще не вернулся, так что пришло время королевского отряда. Раккадар сунул корку пирога в рот и поднялся. — Вернусь с рейда — будет тебе свадьба.

***

Раккадар провернул боевую косу, расчерчивая воздух кровавым полукругом. Миг — и голова граббера отделилась от жирной, потрескивающей искрами туши. Гулко ударившись о камни, череп раскололся, обдавая все вокруг черным и серым. Раккадар вздернул полу плаща, прикрываясь, но муть все равно обляпала грудь, боевой корсет и юбку. В нос ударил паленый смрад, и пришлось отступить, вдыхая терпко-сухой ночной ветер. Врагов на этой высоте больше не было видно — демон задал деру, уводя далеко от остального отряда, сквозь такую узкую расселину, что не протиснулся даже Аирэ, пришлось оставить джакотара и лезть в одиночку. Раккадар перевел дух, оглядываясь. На фоне кровавого месива далекая сигнальная башня стояла незыблемо и благородно, возвышалась над бессмысленной демонской злостью, а пламя на вершине трепалось на ветру, будто горделивое знамя. Такой вид хотелось бы запомнить, пожалуй, даже набросать — уголь для башни, хна для огненного сигнала, какао-порошок для горного склона… Должно хорошо получиться. Он сделал несколько шагов, примеряясь к нужному ракурсу, как вдруг оскользнулся на жиже и едва не ухнул в черноту под ногами. Мелкие камушки брызнули из-под сандалии и запрыгали вниз, туда, где широкий разлом вгрызался в склон, оставляя его похожим на растерзанный шмат рисового хлеба. Не время отвлекаться, демонов еще слишком много. Перехватив древко поудобнее, он отступил от разлома. Сделал несколько торопливых шагов и замер: краем уха уловил злобный треск — так щелкачи разогревали горло перед атакой. Пепелищ-щ-ще. Двое. Один справа, другой выглядывал из-за камня впереди. Щелкая мощными челюстями, они осторожно надвигались, больше не скрываясь. Раккадар сделал выпад в сторону первого, но тот отскочил, скрипнул по камню когтями. Второй тут же напал сзади. Раккадар ждал его. Развернувшись, он полоснул косой, распарывая мягкий панцирь на пузе. Демон захрипел, забился, засучил длинными лапами, но новый удар обрубил ему конечности по плечи, а третий смахнул голову. Грузный труп рухнул на камни, извергая фонтаны черной крови. Новый враг уже прыгнул навстречу. Ничего. С бутылкой масла, плескавшейся в желудке, даже такое чудище не страшно. Глубокий вдох и выдох. Раккадар раскрыл рот. И плюнул. И остолбенел. Вместо огненного потока из глотки вырвался жалкий сизый дымок, развеявшийся при первом порыве ветра. Раккадар похолодел от ужаса, отступая. Это все соль, которую он ел горстями, чтобы заглушить искры, вспыхивающие рядом с Мегорном. Она высушила внутренний огонь, оставляя его ни с чем. И он теперь беззащитен, беспомощен. Выгорелок. Поток демонского огня ударил в грудь с такой силой, что Раккадар рухнул на камни. Сталь на корсете накалилась, обжигая, кожа под ней взбугрилась. Демон плюнул снова. Так мощно, что Раккадара смело к обрыву, и он не мог остановиться — склон покатил его вниз, словно пустую бочку, отбивая по пути рога и лопатки. А демон бежал следом и плевал-плевал-плевал. Раккадар рычал, царапая камни, впивался сандалиями в землю, но бесполезно. Отчаянным усилием он всадил когти в небольшой выступ — и вовремя: правая нога скользнула в разлом, сандалия ухнула в бездну. Но он задержался. Подтянувшись, поднялся на четвереньки, и тут его нагнал демон. Жар ударил, Раккадар едва успел прикрыться огнеупорным плащом. Удар, удар, снова удар. Под таким натиском даже плащ не выдержит вечно. Без огня и боевой косы шанс только один: броситься врукопашную, надеяться на клыки и когти, пусть демонский огонь придется встретить лицом. Но это лучше, чем ждать, пока тварь спалит до головешки и сожрет сладкие угли на ужин. Раккадар подобрался. Ухватившись за эфес кинжала, он откинул полу зеленой ткани и дернулся навстречу раскрытой для плевка пасти. Кожа заныла, предчувствуя боль… Огненная вспышка осветила демона — но почему-то не изнутри, а сзади. Пламя ударило в шипастую спину, демон взвизгнул, крутанулся на месте — и взорвался снопом черно-кровавых брызг. Башка со стуком бухнулась на камни. Все еще содрогаясь, Раккадар отшатнулся. — Дядя?! Граборг переступил тушу и приблизился. Шрам на лице налился белым и сверкал, словно молния в грозовом небе, и под свирепым осуждающим взглядом Раккадар был снова огненком, прогуливающим занятия в шахте, чтобы прочитать очередную книжку на эльфийском. Конечно, Граборг не сразу принялся ругаться. Первым делом осмотрел ожоги и помог стянуть подплавившийся доспех. И уже тогда стал драть глотку. — Вот чего ты хочешь? Лишиться огня? Стать выгорелком? — Какое-то время он молчал, вылизывая Раккадару самые сильные отметины на плече и шее, а потом двинулся к ожогам поменьше. В промежутках между лечением успевал орать. — Посмотри, что остроухий с тобой сделал… ты не ешь, не спишь… выглядишь, как пепельный дух. Сколько еще пройдет, прежде чем твой огонь окончательно потухнет? — Он не потух, дядя, я просто не успел… — Не ври мне! Думаешь, я не видел жалкий дым, что ты плюнул в начале? Тебе повезло, что я возвращался с рейда и Фаруза показала, куда ты погнал демона, а потом я заметил твоего джакотара. А если бы появился выжигатель, что тогда? Ты бы весь свой отряд угробил. — Дядя, я… — А если ты не сможешь родить огонь на празднике Молодого огня? Что, обречешь нас на год в темноте? В вечной ночи? — Граборг сплюнул. — Этому нужно положить конец. Твой остроухий — проклятье. — Он ни при чем. — То есть как это ни при чем? Скажешь, порталов стало в два раза больше — это тоже не его заслуга? Мать Инферно злится, и ее нужно задобрить. Если ты не решишься, это сделаю я. На следующем собрании совета я предложу расторжение брака. Пусть возвращается к своим, к одноглазому, пусть там вместе прыгают по деревьям… — Дядя, не надо… — Зарбезал и так целыми днями кудахчет, что ты стал худым, как щепка, он поддержит. Мабгурун… — Дядя, послушай… — Мабгурун ненавидит всех остроухих, ее голос тоже у меня в кармане. Апка… — Если ты это сделаешь, я сбегу с острова! — пришлось прикрикнуть, чтобы Граборг заткнулся. Для верности Раккадар добавил: — Я сбегу на материк, как отец хотел когда-то, и вы меня ни за что не найдете. Пару мгновений Граборг смотрел, проверяя серьезность его слов, и было неясно, что страшило его больше: потерять избранного короля или остаться воспитывать Бебукула. И все же даже заткнутым Граборг мог сделать жизнь Мегорна невыносимой, так что пришлось взять себя в руки и сказать совсем мягко: — Я перестану есть соль, дядя, обещаю. Все еще хмурясь, Граборг вылизал остальные ожоги, а потом поднялся. — Чумазый франджипани будет нашей погибелью, — сказал он, отправляясь обратно к отряду. — Вот увидишь. Раккадар осмотрел почерневшие, вздувшиеся пузырями ожоги. Еще с неделю придется лечиться, но сейчас, благодаря дядиной помощи, было даже не больно. Снаружи. А вот в душе… В груди тоскливо сжималось от одной мысли, что Бебукул живет его мечтой — купается с Мегорном в подземном озере, ест жареную на палочке краббу, а теперь, под самое утро, смотрит с высоты семьдесят восьмой башни на эльфийские фейерверки. Со вздохом Раккадар взвалил боевую косу на плечо и принялся спускаться. Пришло время отправляться домой и готовиться ко второй свадьбе.