Пангея

От кого: Дуремарка Надеюсь, ты еще с ногой. Уже поздно ночью приходит сообщение от Вики, и его Антон тоже видит. Он снова не может уснуть, а мозг так и говорит: «Ну что, моя маленькая воронежская бейба, готова к очередному интеллектуальному изнасилованию?». Вселенная действительно сука, в который раз убеждается Антон, потому что так чутко слышать и моментально реагировать могут только истинные гниды. Тебе хорошо? Вот немного говна на лопате. Подумал, что с человеком будет классно общаться? Хм, тут даже думать не буду. Сделаю все, чтобы твои ожидания снизились. Хочешь просто подумать и покопаться в себе? Вкину-ка я выводящую из себя ситуацию. Антон никому на сообщения не отвечает и выходит из комнаты, пока Дима с Сережей не вернулись с посиделок. Отбой начался час назад, вожатые еще могли стоять где-то на карауле и готовить засаду для особо активных детей, поэтому было не лучшее время, чтобы выходить дышать воздухом. Антон доходит до футбольного поля, оборудованного специально под спортивные игры и соревнования. Стадион тут небольшой, но может вместить несколько отрядов. Как раз, чтобы проводить матчи в рамках занятий или для мастер-классов. Забирается на трибуны, теряясь между рядов, и разваливается на сидении. Дует прохладный ветер, Антон обнимает себя и накидывает капюшон. В воздухе приятно пахнет морем и спокойствием, и кажется, если прислушаться, можно услышать, как волны накатывают на берег, пенятся, и бушует вода. Антон чувствует себя примерно так же: в нем все бурлит, бьется и разливается тягой по телу, но снаружи он спокоен, и хотелось это спокойствие вдохнуть и ощутить внутри, потому что тяжело совмещать два образа одновременно. Телефон снова вибрирует. От кого: Дуремарка Не хочу показывать, что волнуюсь, но я волнуюсь. Ты даже в ВК не заходишь, чтобы рассказать очередную всратую историю. Антон усмехается и все-таки решает коротко ответить. Не такая же он сука, как Вселенная, чтобы мучить людей. Вы Не было времени, прости! Расскажу все потом. Последнее слово все-таки остается за ним. В голове ни одной мысли, что рассказывать Вике на самом деле, поэтому Шаст прикрывает глаза и старается забыться. Кругом тишина, что сейчас и нужно, поэтому Антон не замечает, как засыпает прямо на стадионе.

***

— Антон! Антон, ты живой? — услышал знакомый голос Антон сквозь сон. — Шастун, блять, я тебе такие ночные посиделки устрою, всю жизнь помнить будешь, — сверху не унимались, поэтому пришлось показать признаки жизни, чтобы человек хоть успокоился. Антон сморщился, что-то промычал и захотел повернуться на другой бок, чтоб не мешали спать, но совершенно забыл, что спал он не в кровати, поэтому чуть не съехал окончательно по сидению. — О господи, — вовремя его поймал, как оказалось, Павел Алексеевич. — Шастун, мне кажется, что ты втихаря от своих друзей бухаешь, иначе как объяснить твое состояние уже второй день, — Павел Алексеевич усадил парня в нормальное положение и слегка ударил по щекам. — Нормально все со мной, не бухаю я, — успокоил Антон и наконец сфокусировался на Воле. Рядом сидели Дима с Сережей, которые точно так же не понимали, почему его нашли на стадионе, а не в кровати. — Выглядишь ужасно, — подбодрил Павел Алексеевич, и Антон кивнул, уже представляя свое полуопухшее от плохого и короткого сна лицо. — Ладно, я Стасу что-нибудь скажу, а ты иди отсыпайся до обеда. У вас сегодня мастер-класс, где должны быть все, так что не подведи, — дал наставления старший вожатый и отпустил Шастуна под наблюдением друзей. — Тох, ты реально странный. Особенно сегодня, — решил начать разговор Дима, чтоб уж в тишине не идти. Антон потер лицо, чтоб хотя бы на пару минут прогнать сон. — Прогуляться решил. — То ты подрочить решил, то погулять. Влюбился, что ли? — Сережа толкнул его в бок, и Антон чуть не влетел в Диму. — Типа того, — усмехнулся Антон, потому что проще было согласиться. — Да-а-а, Ирка прикольная, — мечтательно произнес Сережа. — Ира? — удивился зачем-то Антон, а потом вспомнил вчерашний вечер. И Матвиенко решил его напомнить. — Ну да, вы вчера, конечно, раздали жару, — Сережа поймал игривое настроение и теперь не мог успокоиться, делая какие-то, по его мнению, сексуальные движения и размахивая перед Антоном руками, будто пытался запустить в него свои флюиды. — Серег, ты че? — остановился Шаст и придержал друга за плечи. — Охлади свое траханье. — Да мне ж интересно! Вы теперь вместе? Антону хотелось рассмеяться от этого «вместе», но это выглядело бы еще подозрительнее, чем его ночные выкрутасы. — Это была всего лишь игра, и Ира не удержала карту, так что не вместе, — пояснил Антон совершенно спокойно и обошел Сережу, чтобы уже побыстрее добраться до желанной кровати. — В смысле? Я уже обрадовался, что у нас тут лагерный роман появился, — наигранно обиделся Сережа и поник. — Серег, ты когда с Вашем сосался в «поцелуе для куклы», тебя потом никто не доставал, че ты с ним не замутил, — вспомнил Дима «ту самую ночь, о которой нельзя говорить». — Да я ж не педик, — ответил спокойно Матвиенко и посмеялся. — Мы целоваться-то нормально не умели. Так, полобызались. Антону вдруг стало паршиво на душе. Он не выспался, а тут еще Серый со своими педиками. А что, если друзья все узнают и не примут его? Вообще перестанут общаться? Тем более, что сдвиг по фазе пошел не из-за ровесника с его отряда, а из-за преподавателя. Тогда уж точно нужно забыть этого Арсения Сергеевича, чтобы хуже не стало, а Антон был уверен, что станет хуже, если он продолжит так маяться и скрываться по ночам. — Серег, лобызаться – одно и то же, что и целоваться, — объяснил Дима и поправил очки, как самый настоящий зануда. — Ой, ну в зубы подолбились, один хрен. Мне парни никогда не нравились. Если б не игра, я б ни за что не поцеловался с Вашем. Тох, ты че завис? Антон плелся словно призрак, не понимая, как с темы о его сне они перескочили на геев. Вселенная точно все слышала и знала, как еще нанести удар. — Спать хочу, пиздец. Все, парни, приятного вам аппетита и занятий, — быстро попрощался он и скрылся в корпусе. Сон действительно взял моментально, и Антон проспал до обеда.

***

Весь день пролетел вспышкой. События слились в одну массу, будто кто-то включил скорость 2х. Антон осознал, что забылся и не следит за происходящим только на дискотеке, когда услышал «Напитки покрепче» и почувствовал, как Ира повисла на нем. Положила голову на плечо, и теперь они топтались на одном месте, поворачиваясь со скоростью улитки. И этот танец еще медляком называют. Они точно побили все рекорды медленного танца.

Так проще, так легче Стираются ночи. Звонки без ответа, Слова и улыбки. Вчерашнее лето – Смешная ошибка

Шастун всегда танцевал медляки с какими-нибудь девчонками или из своего отряда, или приглашал из младших, и всегда вроде бы романтичные танцы, как их считали в лагере, выходили с придурковатостью, потому что Антон никогда их всерьез не воспринимал и девчонки тоже. Они всегда танцевали размашисто, Антон слишком сильно задирал их сплетенные руки, и вообще они были похожи на двух пьяных друзей, дорвавшихся до танцпола на свадьбе. А медляк с Ирой был… Грустный? Антон даже не догадывался, что танцы вообще могут быть такими тусклыми, с ощущением тоски, и это не из-за текста, а четыре минуты могут длиться двадцать четыре или все пятьдесят. Потом, конечно, заиграло «Танцуй», и Антон себя растормошил, но тексты вновь и вновь добивали его, и он искал в строчках себя.

Папа, пока! Маме — сорок записок. Ждите звонка о любви и сюрпризах.

***

Сегодняшнее утро было волнительным не потому, что никто не мог предугадать, что снова придумает Арсений Сергеевич, а потому, что на сегодняшнем занятии по актерскому должны были раздать текст для проб на главные роли в постановке «Трех товарищей». — Просмотр будет через два дня. Вам нужно будет выучить реплики тех персонажей, которых хотите сыграть. На сценарии все отмечено, — прокомментировал Арсений Сергеевич раздаточный материал и дал детям десять минут, чтобы все просмотреть и ознакомиться. Мужчина видел в изучающих глазах восторг и надеялся, что с таким же настроем все дети попытают удачу в постановке. Антон читал выделенные реплики главного героя — Робби, с которым тут же нашел душевное единение, исходя из описания, и понял, что пробы на Локампа будут проходить в паре.

*Робби и Пат — совместные сцены. Сцена первая, седьмая и двенадцатая*

Гласила приписка. Значит, уже сейчас нужно было выбить из себя все актерские замашки, накопленные за несколько лет пребывания в «Комете», а еще привыкнуть к ощущению второго человека на сцене. И это все должно было быть серьезно, трагично, потому что концовка так велит, и по-взрослому, потому что такие серьезные постановки они еще не играли. Все занятие они играли этюды на определенные темы, чтобы пробудить своего внутреннего актера, вжиться в разные образы и принять на себя ситуации, требующие определенных эмоций. Получилась разминка перед пробами, которая дала определиться со своим персонажем и почувствовать его образ на себе. Арсений Сергеевич к процессу относился серьезно. Уже не шутил, фразочки двусмысленные не кидал, и вот теперь Антон видел, как Попов действительно горел своим делом. Он сам пытался отыграть роль, которую дал для этюда, наблюдая за выполнением задания со стороны. После разбирал ошибки, говорил, где надо дожать эмоций, а где лучше сдержаться. Он вертелся вокруг детей с искрящимися глазами, с таким запалом, что Антон не мог отвести от него взгляда. Раньше он мог просто засмотреться на Арсения, потому что он надел футболку, подчеркивающую его тело, или рваные джинсы, а сейчас он будто увидел его душу. Творческую натуру, подглядел его внутренний мир, который он выплеснул на этом занятии, и если сейчас, на обычном занятии, где шла только минимальная подготовка, Попов так кайфовал и отдавал всего себя, то каким он мог быть за кулисами перед самой постановкой непосредственно, когда нужно бегать от одного актера к другому, давать напутствия и подбадривать. И Шаст захотел это узнать. Он загорелся желанием получить роль Роберта Локампа. После занятий Антон скрылся от всех на летней веранде, чтобы уже сейчас научиться по-настоящему чувствовать сцену. Чтобы сразу войти в роль, привыкнуть к залу, представить себя в декорациях. Настроиться психологически, короче говоря. Текст для проб был небольшим. Антон посчитал, что за сегодняшний день можно его выучить, и если не на все сто процентов, не доводя до совершенства, то хотя бы на семьдесят процентов точно, поэтому он сразу приступил к читке и заучиванию сценария, не теряя ни минуты. Сцены для просмотра состояли из отрывков, где Робби разговаривал с Патрицией, своей возлюбленной. Они были короткие, диалогов так вообще по пальцам пересчитать, потому что упор делался на эмоции. На взгляды, жесты, мимику. Как и учил их Арсений, тело должно было все сказать без слов, чтобы по одному лишь действию, по глазам можно было понять, о чем сцена, что чувствуют герои. И Шаст погрузился в процесс с головой. Он уже десяток раз прочитал сценарий, особое внимание уделяя сноскам и уточнениям. «Любуется Пат». «Жалко улыбается». «Вымученный. Уставший». Антон в голове прокручивал, как это сделать естественно, чтобы все поверили, переносил эти ощущения на свое тело. Он не видел себя со стороны, но чувствовал, что маленькими шажками движется к истине. — А я тебя как раз ищу, — Антон совершенно не заметил, как рядом оказалась Ира. В ее руках он тоже заметил сценарий. — А где ты его взяла? — поинтересовался Антон, потому что, по идее, только у его отряда прошло занятие с Арсением Сергеевичем, и они первые, кто получил текст. — Сережа одолжил. Он так вдохновленно описал ваше занятие, что мне захотелось тоже чуточку подсмотреть, — Ира захихикала, а Антону захотелось закатить глаза. — Ты не против? — Не против чего? — опасливо спросил Антон. — Вместе порепетировать. Я хочу пробоваться на роль Пат, а там нужно в паре. Вот думала, ты мне поможешь и сыграешь роль Робби. «Какое, блять, совпадение!», — подумал Антон, и захотелось нервно посмеяться, но Ира улыбалась, ждала ответа с надеждой, прижимая текст к груди, и Антон выдал неуверенное: — Ладно, давай.

Сцена первая. Робби и Пат сидят в баре. Их окружают Отто, Готтфрид и Биндинг, хозяин машины, но они не обращают на них внимания. Робби задумчиво крутит в пальцах фужер с ромом и украдкой разглядывает Патрицию. П а т р и ц и я Вы всегда с такой бешеной скоростью ездите? Р о б б и Почти. Робби трогает ее мягкий голос, и он тщательно подбирает слова. Патриция пытливо его разглядывает. Р о б б и Вы полагаете, ему можно доверить машину? Может, вам лучше сесть к нам? Робби любуется Пат. Она смотрит на него серьезно. П а т р и ц и я В таком состоянии он водит даже лучше. Р о б б и Тогда оставьте ваш телефон. Я позвоню утром, узнаю, ведь я теперь за вас в ответе. Патриция отрывает полоску записной книжки и оставляет номер. [...]

Они отыграли эту сцену трижды, чтобы максимально привыкнуть к образам, но Антону ни один вариант из трех не понравился. Не сказать, что Ира была отличной актрисой, но для постановки в лагере было неплохо. Ей хотя бы хотелось верить, а вот Антон… А что Антон? Антону от себя было недостаточно, поэтому он глубоко вдохнул, выдохнул и решил вложиться во вторую сцену.

Сцена седьмая Робби приглашает Пат к себе домой. Он вспоминает свое прошлое и рассказывает про войну, которую прошел со своими друзьями. Р о б б и Я часто представляю, какими мы могли, должны были быть… Мы вернулись с войны, ещё молодые и лишённые веры. Мы решились воевать против всего, что определило наше прошлое. Против лжи и себялюбия, корысти, бессердечия. Не доверяли никому, кроме ближайшего товарища. Не верили ничему. И что из этого получилось? Всё рушилось, извращалось, забывалось. Робби неуверенно поджимает губы. Хмурится. Пат пододвигается к нему ближе и кладет голову на плечо, успокаивая. Ее голос дрожит. П а т р и ц и я Как прекрасна твоя комната!

Р о б б и

Потому что в ней ты.

П а т р и ц и я Я теперь часто буду бывать здесь.

Робби берет ее за руку.

Р о б б и Как ты хороша, Пат.

Она вцепляется в его руку. Прижимается сильнее.

П а т р и ц и я Боюсь. Нужно, чтобы кто-то меня крепко держал. Иначе я упаду.

Р о б б и Пат, я буду держать тебя очень-очень крепко. Изо всех сил.

[…]

С этой сценой они провозились чуть дольше, потому что нужно было добиться того разочарования, неприятных воспоминаний и скорби, которые оставила война. Нужно было показать, кого и чего они лишились, и Антон понял, что за раз такое не сыграешь. Это нужно поймать, уловить это настроение, чтобы максимально отдаться всепоглощающей волне отчаяния, и сейчас с Ирой этого сделать не получалось. Все до сих пор было несерьезно, неправильно как-то.

Сцена двенадцатая. Робби и Пат сидят у нее в комнате. Оба смотрят из окна. Р о б б и Как хорошо у тебя, Пат. Хочется сидеть вечно и забыть обо всем, что творится вокруг. Пат грустно улыбается. Взгляд становится тревожным. П а т р и ц и я Было время — я не надеялась выбраться отсюда. Я была больна. Робби меняется в лице. Взгляд становится обеспокоенным. Патриция отворачивается, потому что ей неловко, что она открылась человеку. Робби кладет руку ей на щеку, заставляя посмотреть на себя. Р о б б и Чем? П а т р и ц и я Ничего страшного. Пришлось полежать. Робби все еще испуганно смотрит на Пат. Согласно кивает, принимая ее слова. Р о б б и И сколько ты лежала? П а т р и ц и я Около года Р о б б и Так долго? Наступает молчание. Патриция дрожит. Робби становится совсем за нее тревожно. П а т р и ц и я Не пугайся за меня. Все это было давным-давно, но тогда казалось вечностью. С тех пор я легко радуюсь всему. По-моему, я просто поверхностный человек. Пат смеется. Р о б б и Поверхностны те, кто считают себя глубокомысленными. П а т р и ц и я Я не хочу разбираться в больших вопросах жизни. Люблю одно прекрасное. Вот ты принес сирень, а я уже счастлива. Нет, я определенно поверхностна. Робби смеется. Р о б б и Как и я, Пат. [...]

Они отыграли все сцены, и в глубине души Антона душила тревога. Все три диалога прошли ужасно, и он не понимал, в чем дело. Он пытался найти в себе что-то, за что можно зацепиться и выдать нужную интонацию, выражение лица, но он не чувствовал абсолютно ничего. Они отыгрывали абсолютно все касания друг к другу, сосредотачивали взгляды, но это было не по-настоящему. В это не верилось. Антон объяснял себе, что это только их первая репетиция, но осознание, что пробы через два дня, било колоколом в голове. Ему нужно было сыграть любовь, влюбиться в девушку напротив, показать самые сильные и искренние чувства, потому что история Робби и Пат была именно такой. Сильной. Непорочной. И смелой. Но Шаст ничего из этого не испытывал и уже разочаровался в себе. Когда Ира ушла, он еще несколько раз прогнал сцены, представляя какую-то абстрактную девушку перед собой, но мысли об ужасной репетиции до этого только сбивали настрой, и Шаст разлегся на сцене, глядя на крышу летней веранды. — Надеюсь, ты не спишь, — неожиданно показалась голова Арсения Сергеевича, нависшая над Антоном, и тот резко вздрогнул. — А то Паша рассказал про твои ночные выкрутасы. «Если б вы знали, что являетесь причиной этих выкрутасов, было бы не так смешно», — подумал Антон. — Уже репетируешь? — Арсений указал головой на сценарий, и Антон кивнул головой в ответ. — Надеюсь, на роль Роберта? — Его самого, — слишком грустно согласился Антон, и вышло, надо сказать, очень по-настоящему. — Одно говно получается. — Почему? Есть какие-то вопросы? — Не могу вжиться в роль. Представляю перед собой эту Пат и ничего к ней не испытываю, — об Ире Антон решил умолчать. — Тебе нужно представить конкретного человека, иначе как можно влюбиться в абстракцию, — усмехнулся Арсений Сергеевич. — Нужен образ того, с кем у тебя есть связь. Может, это близкий тебе человек, кто-то из прошлого, кто вызывал в тебе сильные эмоции. Это может быть даже друг. «Три товарища» больше про эмоциональную связь. Сначала ты чувствуешь, а потом уже любишь. Вот здесь, — Арсений легко ткнул пальцем в грудь Антона. — Актеры на то и актеры, что могут позволить твориться в своей голове чему угодно, и, если перед тобой один человек, еще не значит, что ты играешь конкретно на него. Представь кого угодно, если тебе так легче. Антон слушал завороженно, будто Попов говорил что-то сверхъестественное, но он всего лишь открывал свои маленькие тайны, рассказывал секреты. — Мы можем поработать вместе, если хочешь. Так сказать, дополнительный урок по актерскому мастерству. И я смогу исправить твои ошибки, еще помочь чем-то, — Арсений Сергеевич действительно хотел помочь. Шаст видел, как у него вновь загорелись глаза, когда он заговорил про постановку. — А это не будет нечестно по отношению к другим? Получается, у меня будет преимущество. И связи, — Антон игриво повел бровями и мысленно ударил себя по голове, потому что наверняка со стороны это выглядело ужасно. — Еще чего. Никаких поблажек, Шастун, — пытался отыграть недовольство Арсений, но это вышло милое недовольство. Совершенно ненастоящее. Антон засмеялся. И согласился. — Приходи ко мне до отбоя.

***

В сердце оставь мне немного места. Пусть я там буду вместо, Пусть я там буду Одним летним днем. И каждым утром мне нечем дышать, Но я не стану тебе мешать. И я не в силах уже бежать, Не в силах каяться. Мне снова нужно сойти на берег. И поднимается тот, кто верит. И улыбается тот, кто любит. И кто не парится. Ты научил меня смеяться. И нам не нужно с тобой бояться, Ведь те, кто любят, Не могут расстаться, не отрекаются. nю — в сердце

Антон приходит только на следующий день, когда Арсений, кажется, уже не надеялся и перестал ждать. — Извините, что вчера не предупредил. Я вспомнил, что по английскому не сделал домашку, а у нас там должны были быть дебаты. Вот я всю ночь готовился и совершенно забыл, — начал с порога Антона тараторить, но Арсений только улыбнулся и впустил внутрь. — Надеюсь, ты отстоял свою позицию. На моих занятиях у тебя отлично получалось. — Да. Мне даже медальку дали, — похвастался Антон, но медальку с собой не взял. — Медальку? — Ну, шоколадную, знаете? На вкус говно, конечно. Арсений усмехнулся и сел за стол. Рядом поставил второй стул. Антон сейчас чувствовал себя увереннее, чем в прошлый раз, поэтому топтаться у двери не стал и прошел непосредственно в саму комнату. — Я тебе дам десять минут, чтобы ты еще раз проанализировал текст и подумал, какое настроение нужно вложить в него. Покопайся в себе немного, — приступил сразу к делу Арсений Сергеевич и пододвинул текст. Шаст изучал его молча. Даже губами не шевелил, мысленно прогоняя строчки через себя. Арсений старался не смотреть на него, чтобы не отвлекать и не смущать, но изредка все равно кидал взгляд. Он видел сосредоточенное, серьезное лицо Антона и чувствовал его намерения всеми силами вырвать роль Робби. Он видел легкое волнение в глазах, чуть подрагивающие ресницы, поджатые губы. Он видел такого Антона впервые. — Готов? — спросил Попов, когда Антон отдал ему текст. Парень кивнул достаточно уверенно, и Арсений не смог снова сдержать улыбки. — Сейчас забудь все, что было до. Ту неудачную репетицию, по-твоему мнению, и неуверенность. Этого всего никогда не было, и ты все делаешь сейчас впервые. На свежую голову, так скажем, — начал давать наставления Арсений Сергеевич. — Представь, что ты уже на пробах. Давай начнем с первой сцены. — Вы будете Пат? — спросил скорее с надеждой Антон, чем с удивлением. — Почему бы и нет? Тебе же нужно отыгрывать в паре, а я как раз создам видимость партнера. Арсений начал читать с самого начала уточняющие сноски. «Робби задумчиво крутит фужер». «Робби украдкой разглядывает Патрицию». «Робби спрашивает, любуясь Пат». И Антон с каждым словом начал представлять, что они действительно сейчас в баре, вокруг другие люди поют песни и пьют. Отовсюду звучат тосты, стук бокалов, громкие голоса. И Пат сидит перед ним. Только вот никто другой не представлялся, и Антон видел Арсения. Ему не нужно было представлять. Он уже видел кого надо. — Вы всегда с такой бешеной скоростью ездите? — спросил Арсений. — Почти, — мягко ответил Антон, крутя в руке фантомный фужер.

Патриция пытливо засматривается на Роберта. Тот не выдерживает взгляда и уставляется на свой напиток.

Антон опустил взгляд на руку, и все стало так явно, так реально, что он на всех уровнях ощутил себя героем романа. Он все еще чувствовал, как Арсений пытливо засматривается на него, и не мог поднять взгляд. — Вы полагаете, ему можно доверять машину? — кивнул он куда-то в сторону, имея в виду, что где-то там сидит Биндинг. — Может, вам лучше сесть к нам?

Робби любуется Пат. Она смотрит на него серьезно.

И все по-настоящему, потому что Антон любовался. Любовался человеком напротив, а тот в своем фирменном жесте склонил голову, изучая. — В таком состоянии он водит даже лучше. — Тогда оставьте ваш телефон. Я позвоню утром, — Антон притормозил. — Ведь я теперь за вас в ответе. Они без слов переходят на следующую сцену, оставаясь в своих образах. Если на секунду оторваться, вся магия исчезнет. Кажется, что время тянется. Тянется. Тянется. Очень долго. И только спустя вечность они доходят до заключительной сцены. — Как хорошо у тебя, Пат. Хочется сидеть вечно и забыть обо всем, что творится вокруг, — Антону и вправду хорошо здесь. Ему вдруг стало приятно от нахождения в комнате у Арсения, как будто они закрылись от всех и существовали только вдвоем, как Робби и Пат. — Было время — я не надеялась выбраться отсюда. Я была больна.

Патриция отворачивается, потому что ей неловко, что она открылась человеку. Робби кладет руку ей на щеку, заставляя посмотреть на себя.

Антон не знал, стоит ли. Размышлял секунд десять, выдерживая паузу, будто так и нужно, и боялся сделать это. — Ты можешь прикоснуться, — разрешил Арсений Сергеевич словно понял, почему Антон помедлил. Он уже смотрел на него, как и требовалось по сценарию, и положил руку на щеку. Такое осторожное прикосновение, но оба от него вздрогнули. Антон совершенно не осознавал, зачем поглаживает кожу, легкими движениями потирает большим пальцем и в какой-то момент едва касается губ. Рука застывает, но только на пару секунд, и Антон так же осторожно ее убирает. Они играли эту сцену долго. Растягивали, чувствовали каждое слово, и Антону понравилось. Он вдруг почувствовал, что все по-настоящему. — Ты молодец, — похвалил его Арсений Сергеевич. — Любовь сыграть невозможно, но я тебе поверил. Антон задохнулся воздухом и перестал дышать, осознав, что Арсений почувствовал то же, что и он. — Спасибо вам за урок. Это было… — Антон запнулся, подбирая слова. — Познавательно. Эмоционально. Правдиво. Тактильно. Вот как это было, а не познавательно, но по-другому Антон сказать не мог и уже собирался прощаться, как Арсений Сергеевич его опередил: — Останься. Антон завис. — Остаться? — На ночь. Все равно уже отбой. Антон выжидающе смотрел на мужчину, пытаясь понять, это продолжение сценария такое, которое он вспомнить не может, очередной сарказм или правда? — Я серьезно, оставайся, — продолжил Арсений Сергеевич, наверное, чтобы доказать, что он не шутит. — А на отбой я отправлю замену, ничего страшного. Антону хотелось бы найти кучу оправданий, но они не находились вообще. Даже самые тупые по типу «а как же моя кровать? Она будет скучать». И он решил остаться. Кто знает, может, эта ночь ему нужна была, чтобы разобраться в себе? Да, это запрещено правилами, чтобы ребенок ночевал в чужой комнате, а в вожатской тем более, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет чачу. В случае с Антоном. — Ты бы уже снял повязку. Рана наверняка зажила, — Арсений Сергеевич кивнул на повидавший жизнь бинт на ноге, из которого уже торчали нитки. — Там ваш рисунок, — Антон тоже всмотрелся в поплывшую морду кота. Краски уже смазались и окрасили бинт в разные цвета, не оставив четкого контура. — Могу еще один сделать. — Давайте я, — выпалил Антон и взглядом из-под ресниц посмотрел на Арсения. — Себе? — он снова наклонил голову и нахмурил брови. — Нет. Вам, — и это был не сарказм. Никакая не шутка, а ровная и уверенная интонация. Антон даже понятия не имел, где рисовать. Попов же был здоров, в отличие от него, и бинты ему не были нужны. — Забавно, — усмехнулся мужчина и завертел головой в поисках чего-то, что могло бы послужить холстом, и взгляд остановился на зеркале, уставившись на свое отражение. Антон проследил за взглядом, но так и не понял, почему Арсений так улыбался, а потом как понял. Вот этот мем, знаете. Арсений снял с себя футболку и повернулся спиной к Антону. — Как тебе? — спросил он, и Антон не понял, это он спину свою имеет в виду или что? Потому что других объяснений у него не было. А спина на самом деле была охуенная. — Нарисуешь что-нибудь на спине, — пояснил Арсений Сергеевич, и от этого даже отлегло. — Прямо красками? — Прямо красками. Надеюсь, ты не против, если потом это все-таки придется смыть, но так ты все равно оставишь свой след на мне. Антону вдруг стало приятно от осознания «оставить свой след», и он взялся за краски. Арсений сел на кровать, выпрямился, и от вида перекатывающихся мышц, сильной спины и родинок на лопатках у Антона поплыло перед глазами, и первый мазок вышел неаккуратным. Шаст решил его стереть и провел пальцем по коже, заметив легкие мурашки. Краска была прохладная, кисть щекотала, и хотелось верить, что именно это вызывало такую реакцию, но Антон снова дотронулся до кожи, до лопаток, где было больше всего родинок, и заметил, как Арсений качнул головой в сторону, пытаясь понять по движениям рук, что делает Антон. — Ты когда-нибудь рисовал? — Неа, — ответил Антон, увлеченный процессом. Он решил нарисовать лису, точнее, лиса, такого же хитрого, как и Арсений Сергеевич. — А что, боитесь хуй нарисую? — не сдержался он. — Наверное, я ничего в современном искусстве не понимаю, раз в моде хуи, — на манер Антона ответил Арсений Сергеевич, и Антон заливисто засмеялся. — Не волнуйтесь, все будет красиво, — успокоил Шаст, но сам уже не был уверен, что будет красиво, потому что вместо хитрого лиса на спине вырисовывался упоротый. Ну, как тот из мема, что сидит, свесив ноги со стула. Вот от оригинала не отличишь. — Антон, — позвал Арсений спустя несколько секунд. — М? — Антон с высунутым языком рисовал шедевр и старался не отвлекаться, чтобы рука снова не дрогнула. — Раз уж мы заговорили о членах, — вот сейчас Антон по-настоящему напрягся, — что за история с тобой произошла, о которой я так и не узнал на первом занятии? Это он имел в виду ту игру «три факта», где Антон вовремя остановил Ваша от увлекательного повествования. — А вы знаете толк в подводках, — Антон усмехнулся и отложил кисть — лис был готов. — Только обещайте, что не посчитаете меня совсем конченым. «Он уже», — подумал Антон. Арсений только кивнул и продолжил сидеть спиной, и Антон мысленно его поблагодарил, что он не решил повернуться. Так было проще рассказывать.

[Год назад]

— Давайте во что-нибудь новое. В правду или действие уже неинтересно, — скучающе произнес Журавлев и заметил такие же скучающие взгляды ребят. В эту игру они играли чуть ли не с первой совместной смены, и каждую ночь она становилась все банальнее и банальнее, а фантазия заканчивалась. — Есть у меня одна идея, — оживилась одна девочка и схватила с кровати игрушечного медвежонка. — Сядьте в круг. Никто не понимал, что за игру она хотела предложить, но играть все равно было не во что, а расходиться было еще рано, поэтому ребята выполнили указания. — Игра называется «поцелуй для куклы». Пофиг, что у нас медведь, там одна суть. Каждый должен поцеловать медведя в какую-то часть тела, и они не должны повторяться. — Получается, пустим медведя по кругу? — пошутил Журавль и сам посмеялся от своей шутки. — Ладно. И это все? — Пока да. Медвежонок попал в руки первого игрока — Сережи Матвиенко, и он сразу поцеловал игрушку в губы. Дальше очередь перешла Саше, который поцеловал лоб. И так медведь переходил из рук в руки. Первое время было легко, потому что было из чего выбирать, а потом поцелуи приходились уже в глаза, уши, затылок, и, когда очередь дошла до Антона, он уже не знал, куда целовать, и не придумал ничего лучше, как оставить поцелуй промеж ног. — И че? — не терпелось узнать Журавлеву продолжение. — А теперь целуйте того, кто сидит по правую руку, в то место, куда вы поцеловали игрушку, — девочка наконец засмеялась, увидев шокированные лица ребят, которые не подозревали, что их ждет на самом деле. Все протяжно заокали, понимая, что их сейчас ждет. — Да похуй, — махнул рукой Серый и накинулся на Ваша, которому он и передавал игрушку с оставленным на губах поцелуем. Саша не выдержал Сережу и свалился на пол и пытался отпихнуть его, но Матвиенко выпятил губы и не собирался слезать. — Сань, давай! Так по правилам надо! — подначивали ребята, и Ваш все-таки сдался, получив чмок в губы. И по зубам тоже, потому что Сережа буквально влетел в его рот. Вся комната погрузилась в несмолкаемый гогот, потому что следить за сомневающимися, а потом уже разогретыми друзьями было одно удовольствие. Ваш передал поцелуй в лоб девочке из другого отряда, что было милым жестом. Дальше поцелуй перешел в руку, щеку, нос, внезапно переместился на спину, и Диме Позову пришлось снять футболку, потому что так интереснее. И наконец очередь дошла до Антона, который нервно поглядывал на парня, которого нужно было целовать туда. — Пусть он штаны снимет! — заорал Журавль. — Димка же снял футболку. — Да ты долбаеб, что ли? — вступился Позов. — Ладно, пусть он хоть ноги раздвинет пошире, — не унимался Журавлев. — Дим, ты гейского порно пересмотрел? — тоже решил вступиться Сережа. — Че за фантазии? Антон и парень справа наблюдали за срачем и уже сами начали ржать. — Это же всего лишь игра, верно? — успокаивал себя Антон, уже склонившись к паху. Парень все-таки сел поудобнее, опершись на руки за спиной, и Антон, зажмурившись, оставил поцелуй на штанах, успокаивая себя тем, что он не почувствовал через ткань член. Реакция не заставила себя ждать, и комната вновь погрузилась в довольные крики ребят.

[…]

— Ужас, — Арсений повернулся лицом и посмотрел на Антона. — Я бы не решился на такое перед всеми. Это же слишком…интимно? — Вот мы больше и не играли в эту игру, — Антон промывал кисть в стакане, не решаясь посмотреть на Арсения, потому что стыдно было таким делиться. Он эту историю никогда и никому не рассказывал, кроме тех, кто это видел, конечно. Даже Вике. И как бы глубоко он этот случай не запихнул в своей голове, все равно короткой вспышкой он всплывал перед глазами. Когда сидишь, ничего не делаешь, а тут тебе сюрприз — воспоминание. — И что ты думаешь по этому поводу? — Арсений спросил осторожно, пытаясь заглянуть в глаза Антону. Шаст понял, что вечно кисточку мыть нельзя. Она уже всю краску воде отдала. — Что я парня в член поцеловал? — ответа не последовало. Значит, молчание — знак согласия. — Прикольно. «Ты долбаеб?», — подумал тут же Антон, и услышал смех Арсения Сергеевича. — Нет, я не так хотел сказать. Ну, то есть мне никак. Поцеловал и поцеловал. Ну, мне вообще без разницы, мальчик или девочка. Игра есть игра, — начал оправдываться Антон. — А если не игра? — Целоваться-то? Наверное, все равно. Если нравится человек, какая разница. «Это что, получается, каминг-аут?», — снова подумал Антон, и от осознания, что он поговорил на эту тему, стало даже легче. Как будто нужно было сказать это вслух. Арсений Сергеевич улыбнулся и подошел к зеркалу посмотреть творение Шастуна. — Лис? — Вы такой же хитрожопый, — пояснил Антон и услышал искренний смех своего преподавателя. Арсений пытался из-за спины сфотографировать лиса, но после тщетных попыток и мучений Антон решился помочь и сделал несколько фотографий сам. Попов сразу смывать рисунок не пошел и решил еще немного породниться с тотемным животным. — А вы тоже… — решил продолжить тему Антон. Ему нужно было это услышать. Удостовериться, что не просто так появляются мысли. — Целовал члены? — Арсений тихо посмеялся. — Почти. Если бы все, что творится внутри, можно было видеть, то Арсений сейчас увидел бы, как Антон так выдохнул, что провалился на самый первый этаж от облегчения. Шастун был настроен уже как детектор лжи и чувствовал, что Арсений Сергеевич не врет. — И если тебе вдруг интересно, та история с десятью шотами текилы, которую я упомянул на нашем первом занятии, была неполной. Там есть продолжение. — Поиграем в «Что было дальше?», — уловил настрой Антон и уже на самом деле собирался озвучить первые пришедшие в голову версии. — Я верю, что ты додумаешь все сам, взяв во внимание факт про члены, — Арсений наклонился к Антону и, сделав «бип» по носу, очаровательно улыбнулся. — Фу, Арсений Сергеевич, — Антон отпихнулся и засмеялся. — Оставьте подробности вашей личной жизни при себе. Арсений заразился смехом, и оба искренне повеселились. Краска на спине уже высохла и начала стягивать кожу, поэтому каждый вдох будто сковывал все тело. — Думаю, я уже преисполнился лисьим сознанием и стал еще хитрее. — Поверьте, лисам до вас далеко. Антон в последний раз оценил упоротого зверя и мысленно попрощался только с ним. Лисья сущность все равно останется в лице Попова. — Ложись спать. Я приду чуть позже. — Прямо на кровать? — удивился Антон, и Арсению очень сильно хотелось пошутить, но он все-таки решил сдержаться. — Прямо на кровать. Или где ты спать собрался? — А как же вы? Мы… — Нет, Антон, я лягу на полу. У меня есть второй комплект белья. Не волнуйся, — успокоил Арсений Сергеевич и скрылся за дверью. Антон остался один на какое-то время, но впервые он не чувствовал беспокойства или мук совести, что он делает что-то не так. Остаться с Арсением было лучшим решением, и Антон сейчас не жалел, что приоткрыл завесу тайны на «ту ночь, о которой нельзя говорить». На душе будто отлегло, когда он рассказал это вслух и не получил в ответ никакого укора или злорадства. Наоборот, даже поддержку. Арсений вернулся через двадцать минут и действительно лег спать на полу. Антон сильнее укутался в одеяло и заулыбался во все тридцать два. Уже утром, когда еще не прозвенел будильник, Антон решил уйти, чтобы потом не мешать Арсению собираться. К тому же уже сегодня пробы, и нужно было войти в нужное настроение, все повторить и подготовиться. Антон тихо открыл дверь, удивившись, что все вышло без скрипа, и в коридоре встретился со Стасом, который выходил из соседней комнаты. Искра. Буря. Безумие, — скажете вы. Пиздец. Нахуй. Блять, — подумал Антон.