Часть 5
9 ноября 2021 г., 15:14
Мы сидели вдвоём на кухне, где воздух до сих пор хранил запах свежей выпечки и тёплого кофе. За окном медленно светлело, солнце, словно стеснительное, пробиралось сквозь прозрачные занавески, рисуя мягкие узоры на стенах. Я смотрела на него — на Луи — и чувствовала, как внутри всё медленно, но неуклонно меняется.
— Как правило, люди, которые строят вокруг себя невидимые стены, — начала я, не отрывая взгляда от своей кружки, — делают это не потому, что хотят быть одни… Они делают это в надежде, что кто-то придёт и разрушит их. Не испугается, не развернётся, а останется и будет стучать, ломать, искать способ пройти сквозь всё.
Я замолчала, чувствуя, как дрожит голос, и посмотрела на него.
— И знаешь, я ведь тоже однажды построила такую стену. По отношению к тебе. Пыталась закрыться, отгородиться. Не потому, что ты сделал что-то не так, а потому что боялась — себя, чувств, всей этой… неопределённости. Но ты, — я тихо усмехнулась, — ты даже не заметил, что рушишь её. Просто приходил, просто был рядом. Твоё упрямство, твоя лёгкость, твой смех — всё это было как молот по кирпичам.
Он молчал. А потом тихо произнёс, почти шепотом, но в его голосе звучала неоспоримая уверенность:
— Я пришел в твою жизнь, чтобы ломать все твои стены, Джесс.
Эти слова — простые, но такие весомые — повисли между нами. И вдруг стало очень тихо. Даже чайник умолк, будто отдавая моменту своё уважение. Я смотрела на него, и сердце билось как-то иначе — глубже, громче. И впервые за долгое время, внутри не было страха.
Была тишина. Понимание. И, кажется… надежда.
***
— Отвали от меня, злой пакистанец, — бурчу, слегка прищурившись, когда Зейн, усмехаясь, прикладывает холодную банку Coca-Cola к виску, а второй рукой приобнимает меня спереди, будто мы давние любовники, а не участники этого дурацкого утреннего балагана. Гарри хихикает, прикрывая глаза рукой, и качает головой, будто не может поверить в уровень происходящего. — Томлинсон зароет тебя, друг, — говорит он лениво, но с явным интересом в голосе. Он удобно устроился на скамейке в холле кампуса, вытянув ноги, как кот на солнце. Словно нарочно ждет, когда начнется драка. — И себе не забирает, и другим не дает, — Зейн развернул меня к себе лицом, нагло и с ухмылкой. — Ты что, собственность? Надери ему зад, феминистка. Прыскаю и думаю над абсурдностью высказывания. Я прыскаю, не в силах сдержать смех от его абсурдной тирады. — Во-первых, я не феминистка, — отдергиваю его руки, приподняв бровь, — во-вторых, это уже какой-то токсичный феминизм. Если и надирать кому-то зад, так это себе самой. — Просто представь заголовки: «Студентка призналась, что надрала себе зад». Скандал, рейтинги, премия, — весело вставляет Гарри, почти скатываясь со скамейки. На его лице озорство, а глаза смеются. — Честно? Меня такие признания вообще не смущают, — отвечаю, наигранно обижаясь, — я человек широких взглядов. Пока я отвечаю, Зейн изучает моё лицо с каким-то странным вниманием. Его взгляд цепкий, чуть хищный, и от этого становится немного неуютно. Я отвожу глаза — и сразу замечаю фигуру за спиной Гарри. Он стоит, засунув руки в карманы джинсов. Белая рубашка с закатанными рукавами открывает предплечья, на которых я знаю каждую родинку. Волосы в томлинсоновском хаосе — слегка взъерошенные, будто он только что провел рукой. Конечно, никакого термина «томлинсоновский беспорядок» не существует, но мне всё равно. Его вид — как сцена из фильма, который я бы пересматривала бесконечно. Может, он и пересмотрел «Папе снова 17», вдохновившись образом, но, чёрт возьми, ему чертовски идут рубашки. — Ночью он пьет со мной виски, а утром натравливает на меня подругу, — негромко говорит Луи, глядя на Зейна. — Ты разбиваешь моё хрупкое сердце, Зи. Ощущение, что после бессонной ночи плохо только мне. Парни выглядят бодрыми в отличие от меня. У них, наверное, уже иммунитет, если вспомнить все их ночевки и вечеринки. В самом начале нашего знакомства ребята не пропускали ни одной вечеринки в городе. А Томлинсон имел привычку напиваться и предлагать почти каждой девушке встречаться. Утром он, разумеется, брал свои слова назад. Как так получилось, что меня привлек именно этот парень. А я — вот она, рядом, смотрю, как он улыбается, шутит, живет, и пытаюсь понять, где и когда именно я так сильно ударилась головой, что начала чувствовать к нему что-то большее, чем раздражение. — Ты стабильно разбиваешь несколько сердец в неделю, — говорит Зейн, щурясь из-за шума студентов, проходящих мимо, — а что если кто-то однажды разобьёт твоё? Луи слегка подается вперед, словно собирается прошептать тайну, и Зейн автоматически склоняется ближе. Голос Луи едва слышен: — Это невозможно. У меня его просто нет. А ещё я хороший психолог, — пожимает плечами, откидываясь назад. Зейн усмехается и вдруг поворачивается ко мне, опершись плечом о стену. — Ты веришь в любовь? — спрашивает он тихо, почти интимно, и в этом взгляде нет насмешки, только интерес. Я вздыхаю и чувствую, как внутри всё сжимается. — Я верю. Но… не думаю, что это для меня. Молчание. — А ты? — Зейн обращает тот же вопрос к Луи. Тот приподнимает брови, будто его застали врасплох, но отвечает быстро, даже слишком. — Верю, что в жизни бывает много интересного, и я не против поэкспериментировать, — и смотрит прямо на меня, и в этом взгляде что-то проскальзывает, как вспышка света в темной воде. Но исчезает. Я не отвожу глаз. Мои слова звучат как вызов: — Но иногда можно упустить что-то важное, если слишком увлечён экспериментами. — Возможно, ты права, — отвечает он. Голос его ровный, но глаза всё ещё не отпускают меня. Смотрит, будто хочет что-то сказать, но не может — или не смеет. Луи и Зейн смеются, заставляя меня шумно выдохнуть и покачать головой. Гарри кидает на них недовольный взгляд, но в последний момент улыбается уголками губ. Обойдя друзей, он разворачивает меня и уводит подальше. На их оклики он лишь показывает им средний палец, заставляя меня смеяться. Смех парней нарушает напряжение, и я выдыхаю, как после долгого погружения. Гарри смотрит на них с видом учителя, чьи ученики вот-вот устроят потасовку в классе, и, закатив глаза, подходит ко мне. — Пойдём, пока ты не решила задушить их каблуком, — говорит, обняв за плечи и мягко отводя в сторону. На оклики друзей он отвечает невозмутимо, показывая им средний палец, а я не могу удержаться от смеха. Момент — идеальное напоминание, за что я так люблю Гарри. Он всегда чувствует, когда мне нужен глоток воздуха. — Ты в порядке? — спрашивает он, когда мы останавливаемся у витражного окна, за которым заливается солнцем внутренний двор кампуса. Я киваю, потом пожимаю плечами. — Просто… мне кажется, что всё начинает выходить из-под контроля. — Но ведь в этом и смысл — отпускать, позволять себе немного хаоса, — улыбается он. Его голос тёплый, а взгляд мягкий, почти невесомый. Гарри умеет смотреть так, будто весь мир замирает. — Может. Но иногда стоит замедлиться. Насладиться моментом, — говорю тихо, почти шепотом, ощущая, как его рука нежно скользит на мою талию. Осторожно, будто он спрашивает разрешения без слов. Мы стоим в этой тишине — между голосами, шагами, далекими смехами. И я позволяю себе чуть-чуть прижаться ближе. Пусть этот момент будет тихим, теплым, настоящим. Даже если всё остальное — полный бардак.***
Ты входишь в столовую Ньюкаслского университета, словно в зал музея, где вместо полотен — ароматы и вкусы со всего света. Высокие потолки, арочные окна, стекла которых переливаются утренним светом. Всё пространство наполнено золотистым сиянием — будто кто-то налил на пол солнце, и оно теперь течёт между столиками и подносами. На стенах — репродукции картин: кто-то явно вдохновлялся европейскими галереями. Крупные мазки, яркие цвета, натюрморты, от которых в животе начинает урчать, даже если ты только что позавтракал. Из кухни доносится запах запечённого сыра, тмина и чего-то восточного — может быть, куркума или кориандр. Воздух сыт и плотен, как шерстяной плед на плечах. Сажусь в буфете, рядом с окнами. Поставив на стол горячий шоколад, купленный в автомате, поправляю ворот свитера и смотрю на часы. Подруга, как всегда, позволяет себе нежиться в постели до тех пор, пока мир не начнёт стучаться в её дверь. Не удивлюсь, если она сейчас в халате читает что-то сентиментальное, забыв обо всех встречах. Передо мной опускается упаковка мармелада. Я поднимаю взгляд — и, конечно же, Луи. — Кажется, мы не поздоровались, — говорит он, усаживаясь напротив. Его голос звучит, как знакомая мелодия: немного насмешливо, чуть лениво, с лёгкой хрипотцой. Он устроился на стуле так, будто это его личный трон. Я замечаю, как несколько девушек с соседнего столика, — черлидерши, как по заказу, — начинают нервно поправлять волосы и хихикать, будто их кто-то включил. Луи, похоже, к такому вниманию привык. Его это не удивляет. Но меня каждый раз поражает, как легко он становится центром сцены, просто войдя в комнату. — Почему ты вечно приковываешь столько взглядов? — спрашиваю, даже не стараясь скрыть иронии в голосе. Он медленно разворачивает жевательную резинку, вытаскивает одну пластинку и бросает её в рот. — Я просто обладаю непреодолимым магнетизмом, — отвечает он с таким видом, будто озвучил научный факт. — Серьёзно? — Нет, — с лёгкой улыбкой признаётся он, — это просто неотъемлемая часть моего обаяния. А ты, моя дорогая Джессика, почему выглядишь так, будто пришла на собственные похороны? Я прикусываю губу, раздумывая над ответом. Наконец, киваю в сторону черлидерш, которые продолжают театрально хлопать ресницами, будто играют в немой фильм 60-х. — Вероятно, потому что мне не нравится быть в центре внимания. Всё равно что выйти на сцену без репетиций и забыть слова. Луи оборачивается, словно впервые замечает девушек. Его брови слегка поднимаются в удивлении, и он посылает им ленивую, чуть нагловатую улыбку, после чего вновь поворачивается ко мне. — Может, я очень красивый? Восьмое чудо света? — говорит он, почти серьезно, глядя прямо в глаза. Я всматриваюсь в него, пытаясь понять: где заканчивается игра и начинается то, чего он никогда не скажет вслух. — Клоун. А люди любят бесплатный цирк, — усмехаюсь, сделав глоток шоколада. Он обжигает, но приятно. Как будто внутри появляется теплое ядро. Луи театрально прижимает ладонь к сердцу и рисует в воздухе сердечко. Затем пальцами разрывает его пополам, изображая трагедию. — У тебя нет сердца, умник, — говорю, закатывая глаза. — Не льсти себе. Он открывает рот, готовясь к дерзкой реплике, но его взгляд внезапно уходит за моё плечо. Он кивает — спокойно, с уважением, чего от него редко дождёшься. — Мистер Мур. Я оборачиваюсь. Высокий, подтянутый, в светлой рубашке и тёмных брюках — Бенедикт Мур, мой дипломный руководитель. Его походка уверенная, но не напористая. Взгляд внимательный, почти профессорский, хотя ему едва за тридцать. В волосах едва заметная проседь на висках — скорее эффект, чем возраст. Он улыбается, подходя ближе. — Добрый день, Джессика. Я думал, что встречу вас здесь. Как дела? — Добрый день, мистер Мур. Всё хорошо, спасибо, — отвечаю, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно звучит чуть мягче, чем хотелось бы. Он кивает, задерживает взгляд, но не дольше, чем прилично. — Отлично. Я просто хотел уточнить некоторые детали по вашему проекту. Могли бы вы заглянуть ко мне в кабинет после лекции? — Конечно. Буду там, — уверяю, чувствуя, как под кожей рождается легкая тревога. Не страх — скорее, внутренний настрой, как перед экзаменом или сценой, где ты хочешь не просто выйти — а впечатлить. Мистер Мур улыбается по-доброму, коротко кивает и уходит прочь. Я провожаю его взглядом, а когда поворачиваюсь обратно, Луи уже смотрит на меня. — У тебя новый таинственный ухажёр? — Прекрати. Он мой научный руководитель, — фыркаю. — Он был бы прекрасным героем для фильма. Тот, кто знает Шекспира наизусть, преподаёт политическую философию и по ночам играет джаз на пианино. — Ты точно сценарист, — говорю, стараясь не улыбнуться. Но он замечает уголки губ, которые не подчиняются мне, и довольно ухмыляется. — А ты — героиня, которая ещё не поняла, в какой истории оказалась. Я снова делаю глоток шоколада, смотрю в окно, за которым каменный двор начинает наполняться движением студентов. И думаю: может быть, Луи прав. А может, он просто снова играет роль — и делает это чертовски хорошо. — Вот вы где! Голос Ребекки, всегда чуть громче, чем того требует ситуация, звучит, как колокольчик на фоне гомона столовой. Я поворачиваю голову и встречаю её сияющую улыбку. Каблуки звонко отбивают ритм уверенности по каменному полу, заставляя головы поворачиваться. За ней в развалку идут Лиам, Зейн, Гарри и Найл — каждый с подносом в руках, смеются, что-то обсуждают. В их компании всегда царит неуловимая лёгкость, будто вместе они — не просто друзья, а ансамбль, играющий в унисон. — Искали вас по всему кампусу! — возмущается Ребекка, скидывая сумку на соседний стул и опускаясь рядом со мной. Щёки её слегка розовеют от быстрой ходьбы. — Зачем вам телефоны, если вы их не слышите? Я невинно пожимаю плечами, подыгрывая её возмущённому тону: — И в итоге ты нас нашла. Ты всегда такая находчивая. — Наверное, я бы выиграла в игре «Спрятаться и искать», — фыркает она, улыбаясь и помахивая рукой парням, которые рассаживаются за ближайшим столиком. Лиам улыбается ей так, как будто она — центр его вселенной. Это тихая, уютная любовь, не требующая фанфар. Их энергия — тёплая, обволакивающая, как шарф, связанный руками бабушки. Я разворачиваю упаковку мармелада, и движение, едва слышный шелест — как сигнал. Все головы поворачиваются ко мне. Ребекка мгновенно замолкает, уставившись на мои руки, будто я достаю драгоценности. — Вот как ты её выключаешь, — хмыкает Лиам, кивая на свою девушку. — Надо было раньше догадаться. Ответом ему служит шлёпок по затылку от Ребекки. Он вздрагивает, делает комичный жест страдания, потирая шею. — Ай! За что?! — За глупости. И за то, что говоришь их слишком громко. — Может, мне лучше уйти к мистеру Муру, он хотя бы добрый, — притворно бормочет Лиам. — Если он тебя возьмёт, я только порадуюсь, — фыркает она, но в глазах уже появляется привычный блеск: как только он целует её в щёку, все обиды мгновенно улетучиваются. Найл с Гарри тут же начинают пародировать сцену: Гарри томно закатывает глаза, обвивая Найла рукой, тот жеманно вздыхает. Луи и Зейн делают пародию на пародию: Луи театрально хватается за сердце, а Зейн вставляет соломинку в ухо, изображая амурную тупость. Мы заливаемся смехом, настолько искренним, что в груди становится теплее. Я смотрю на них — и чувствую: вот оно, моё настоящее. Те, с кем можно молчать, и это тоже будет разговор. — Кстати, я видела мистера Мура сегодня утром, — говорит Ребекка, доставая из пакета яблочный сок. — Какой он всё-таки красавчик. И умный, и высокий, и галантный. Он… — Я должен начать ревновать? — прочищает горло Лиам, театрально разворачиваясь к ней. — Ты? Ревновать к нему? Не смеши. Он — персонаж из какого-то интеллектуального романа, а ты — моя настоящая головная боль. Парни смеются, подыгрывая паре. Но тут голос Луи прорезает веселье: — Мне он не нравится. Тишина не наступает, но как будто замедляется. Я машинально опускаю мармелад обратно в упаковку и поднимаю взгляд на Луи. Он сидит с прямой спиной, руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Губы сжаты в тонкую линию, и в глазах — нечто резкое, сжатое, как пружина. — Не уверена, что правильно тебя поняла, — тихо говорю. — Тебе не нравится мистер Мур? Почему? Он поднимает на меня взгляд, и я внутренне отступаю на шаг. В его глазах — грозовая туча. Не ярость, нет. Что-то более сложное. Что-то личное. — Получается, ты всё правильно поняла. — Ну, неужели у тебя началась ревность, Томлинсон? — усмехается Лиам, склонив голову набок. — Да, конечно, — отзывается Луи, срываясь на сарказм. — Я же просто сгораю от зависти. Мистер Мур ведь идеален. Настоящий кандидат в «Мистер Октябрь» для университетского календаря. Его голос колет, как лёд. Я хмурюсь, не узнавая в нём своего шутника. Что-то в этом тоне режет по живому. — Луи… — начинаю я, но Ребекка вмешивается: — Ладно, хватит. Он просто спросил Джесс о прогрессе по диплому. Обычная академическая рутина. Ничего личного. — Ты уверена? Может, он просто ищет повод познакомиться поближе? — бросает Луи с ухмылкой, бросая на меня взгляд из-под ресниц. Я чуть не захлёбываюсь кофе. Ребекка прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. Лиам хлопает Луи по плечу: — Томмо у нас не любит никого, кто может составить ему конкуренцию. Особенно за твоё внимание. Я больше не могу. Горячее, колючее раздражение поднимается по груди. Отодвигаюсь на стуле, встаю. — Извините, ребята, мне пора. У меня занятия. Ребекка, пошли? Подруга бросает быстрый взгляд на Лиама, и, подхватив сумку, следует за мной. Мы идём к выходу, и, проходя мимо Луи, я слышу, как он громко вздыхает и шепчет что-то Зейну. Тот тихо хихикает в ответ. Я не сдерживаюсь: — Ты уж прости, если мой дипломный руководитель стал тебе конкурентом, Луи. Он поднимает взгляд, и я на мгновение останавливаюсь. В его глазах — что-то странное. Не гнев. Не зависть. Что-то гораздо глубже. Но он не отвечает. Только лениво машет рукой в знак прощания, будто ничего не произошло. А я ухожу, не оборачиваясь. Но внутри — клокочет. Что-то в этом «мне он не нравится» не давало мне покоя. Слова Луи, брошенные как бы между прочим, эхом отдавались в моей голове, снова и снова. Он не сказал их с раздражением. Не сказал их с равнодушием. Он сказал это так… будто в этом была личная история. Или личная боль. Я шла рядом с Ребеккой по коридору, её каблуки щёлкали по плитке в ритме торопливого студенческого утра, а мысли мои отрывались от настоящего, уносились туда, за тот столик в буфете, где Луи сидел с напряжённой челюстью и руками, сцепленными в замок, будто боялся, что скажет лишнее. Почему его задел именно мистер Мур? Это был просто преподаватель. Немного слишком молодой для своей должности, да, немного слишком привлекательный, чтобы быть незамеченным. Но я ведь ничего не делала, чтобы вызывать ревность, если это, конечно, была ревность. А была ли? Неужели это именно она? Сомнение вспыхнуло как искра — быстрая, но тёплая. Я сразу же попыталась затушить её логикой. Ну что ты, Джесс. Это же Луи. Тот самый, кто называет тебя «властелин мармелада» и издевается над твоими попытками выучить финансовую теорию. Он просто друг. Весёлый, немного дерзкий, бесконечно обаятельный — но всё же друг. Но затем вспоминается его взгляд. Тот самый, чуть тёмный, чуть ранящий, когда он впервые поднял глаза, говоря о Муре. И это была не насмешка. Там что-то сверкнуло. И это что-то было… не про преподавателя. Это было про меня. А если он и правда чувствует нечто большее? Сердце сжалось. Эта мысль казалась и странной, и трогательной, и пугающей. Потому что если так — значит, я что-то не заметила. Пропустила сигналы. Или — что хуже — заметила, но не захотела понимать. Потому что мне было удобно верить, что мы просто… просто друзья. И всё же — почему Мур? Он не мог быть ему соперником. Луи знал это. И всё равно… что-то внутри него среагировало. Слишком остро. Слишком громко. Может, дело было не в Муре. Может, дело было в моём отношении к нему. Я вспомнила, как сказала, что зайду в кабинет. Как улыбнулась, вежливо и спокойно. И как Луи смотрел на меня в этот момент. Словно что-то важное ускользало, а он слишком гордый, чтобы удержать. Значит ли это, что я важна ему больше, чем я думала? И если да… то почему эта мысль делает воздух таким густым, а шаг — неуверенным? «Хватит», — почти вслух сказала я себе. Остановилась, выдохнула — долго, до жжения в груди. Ткань моего шарфа слегка зашуршала от движения, а морозный воздух, просочившийся сквозь щели дверей, приласкал щёки. — Что? — Ребекка прищурилась, остановившись рядом. Её голос был тёплым, как варёная карамель. Я моргнула, возвращаясь из глубин своих мыслей. Смотрю на неё. На пушистый бомбер, на идеально выведенные стрелки на глазах. Как же ей удаётся быть такой собранной в любое время суток? — Ничего, просто задумалась, — пробормотала я и, чтобы отвлечься, резко спросила: — А ты… Ты счастлива с Лиамом? Ребекка вскинула брови, удивлённая неожиданным вопросом, но на губах тут же появилась та самая улыбка. Мягкая. Задумчивая. Как у человека, которого любят — и который любит в ответ. — Счастлива? — переспросила она, как будто пробуя само слово на вкус. — Да. Иногда до глупости. Он может быть невозможным, понимаешь? Забывает всё на свете, особенно когда в наушниках у него Coldplay. Но… — она закусила губу и на мгновение посмотрела куда-то за моё плечо, словно вспоминая моменты, которые невозможно передать словами. — Он рядом. Всегда. Он не боится говорить, что ему страшно. Или что он скучал. Или что я раздражаю его, когда жую жвачку как корова. Я засмеялась, и с плеч упал невидимый груз. — Это… звучит как настоящее. — А как по-другому? — усмехнулась подруга. — Если ты не можешь быть собой рядом с человеком — значит, ты рядом не с тем. Я кивнула. Слова отозвались внутри, будто кто-то дотронулся до раны, о существовании которой я не подозревала. А я могу быть собой рядом с Луи? Вспомнила, как он корчил из себя клоуна, как прятался за шутками. И как в одну секунду, когда дело коснулось мистера Мура, маска сползла. И в этих несколько секунд я увидела настоящего Луи. Ранимого. Возможно, запутавшегося. И, может быть, не только он был запутан. — Спасибо, Бекки, — прошептала я, тронув её руку. — Правда. Она окинула меня внимательным взглядом. Её глаза были слишком умными для того, чтобы не заметить, что за моим вопросом скрывалось кое-что другое. Но она ничего не сказала. Просто кивнула и пошла вперёд. — Пошли, а то профессор Роуз начнёт лекцию по «Глобальной экономике» без главной звезды курса, — крикнула она через плечо. Я улыбнулась и последовала за ней. Голова всё ещё была полна мыслей, но сердце, как ни странно, стало чуть спокойнее.***
Сумерки медленно опускались на кампус, окрашивая стекла окон в оранжево-янтарный оттенок. Каменные стены университета хранили вечернюю тишину, и каждый шаг по коридору звучал особенно отчетливо — будто дыхание чужого времени, когда всё живое замирает в ожидании ночи. Прощавшись с друзьями у входа в главный корпус, я почувствовала, как во мне вновь поднялось что-то нервное, дрожащие струны — смесь лёгкого волнения и ответственности. Мистер Мур. Диплом. Работа. Признание. Я не позволила себе остановиться. Поднимаясь по лестнице, перебирала в голове всё, что знала: темы, этапы, формулировки, гипотезы. Прогоняла каждую фразу, каждую мысль — как перед спектаклем, когда ты стоишь за кулисами, уже в костюме, и единственное, что отделяет тебя от сцены — последняя глубокая затяжка воздуха. Я постучала в дверь — чётко, уверенно. Ни ответа. Подождав пару секунд, я приоткрыла дверь сама, стараясь не шуметь. Шарнир предательски скрипнул. И я словно шагнула в другой мир. Кабинет мистера Мура был особенным. Это было не просто рабочее помещение — это было почти святилище. Пространство, где дух знания ощущался физически. Высокие стены, окутанные полками с книгами — не просто собранием печатного слова, а настоящим архивом судеб и идей. Их обложки, потёртые временем, пахли старой бумагой и чернилами — аромат, который лично для меня всегда ассоциировался с истиной. У окна стоял он — высокий, прямой, словно вписанный в этот интерьер ещё до его создания. Его силуэт отбрасывал тонкую тень, вытянувшуюся по полу до самой двери. Он услышал меня и, не оборачиваясь, произнёс спокойно: — Проходи, у нас много работы. Когда он повернулся, его лицо озарилось легкой, тёплой улыбкой. Никакой строгости, никакой сухой учёности — только искренняя готовность к диалогу. — Добрый вечер, — кивнула я, входя. — Я подготовила материалы, как вы просили. Он указал на стол, где уже были разложены тетради, ручки, какие-то документы, оставленные, видимо, предыдущими студентами. Мы сели. И начался процесс — не лекция, не экзамен, а настоящая беседа. — Скажи мне честно, — начал он, перебирая мои черновики. — Ты действительно хочешь довести этот проект до конца? Не по обязательству — по интересу. — Да, — ответила я, и впервые почувствовала, что это «да» звучит иначе. Более твёрдо. Не потому, что надо — потому что я верю в это. Он слегка кивнул, прислушиваясь. — Тогда забудь пока о введении и красивых формулировках. — Он сделал пометку в моём плане. — Начни с действия. Делай — потом опишешь. Когда руками трогаешь материал, мысли потом текут куда легче. Мы начали разбирать идеи — сначала неловко, как будто раскладывая карты, боясь открыть слабость. Но Мур не давил. Он направлял, подбрасывал вопросы, иногда уводил разговор в сторону, заставляя меня мыслить шире. — Хорошая идея, но… скажи, откуда она родилась? Что ты сама думаешь об этом? — Я… думаю, что она пришла из наблюдения, — пробую объяснить. — Мне кажется, поведение на рынке — это отражение не только экономики, но и человеческой природы. Он поднял брови, чуть склонив голову. — Вот это уже интереснее. Так и пиши. Не бойся говорить о наблюдениях — они часто честнее теорий. Я записываю, быстро, будто ловя вдохновение за хвост. И с каждой страницей, каждым его вопросом, я чувствую, как уходит страх. Как голос становится увереннее. Как мои слова звучат осмысленно, даже если где-то внутри ещё дрожит привычный скептик: «Ты не справишься». — Уверенность — это тоже навык, — вдруг говорит он, не отрываясь от моей схемы. — Ты можешь ошибаться, можешь сомневаться, но если не звучишь, тебя никто не услышит. Я усмехаюсь. — Значит, если я и провалю диплом, начну карьеру мотивационного блоггера. Он смеётся — негромко, искренне. — Только пообещай, что сначала всё же защитишь диплом. — Обязательно, — отвечаю я, и в этот момент впервые чувствую: я действительно этого хочу. За окном стемнело. Тени на полу стали гуще, лампа на его столе отбрасывала жёлтое сияние на мои записи. Часы тикали где-то в углу, но я их не слышала — только голос мистера Мура, свои ответы, и шелест страниц. Это не был просто урок — это было совместное творчество. Когда работа подошла к концу, он собрал бумаги и сказал: — У тебя есть стержень. Пользуйся им. И не только в дипломе. Я поблагодарила, убрала свои бумаги в папку и встала. Выйдя за дверь, ещё долго стояла в пустом коридоре, ощущая, как мысли продолжают бежать, складываясь в пазлы. Не только по теме работы — и о себе тоже. Миновав поворот лестницы, я почти на автомате начала спускаться вниз, ощущая приятную усталость в ногах. В голове всё ещё жужжали обрывки диалога с мистером Муром: его рекомендации, наши идеи, мой голос, звучавший увереннее, чем я сама ожидала. Я мысленно возвращалась к отдельным моментам, будто смаковала редкий вкус — умственное напряжение, смешанное с удовлетворением. И вдруг — лёгкое, едва слышное покашливание за спиной. Неожиданное и потому громкое, как выстрел в тишине. Я резко обернулась. Ошибка. Нога предательски соскальзывает с ребра ступени, и я теряю равновесие. Всё внутри сжимается. В эту долю секунды, как в кино, прокручивается абсурдная череда мыслей: Что я оставила бы Ребекке? А Луи? Стоп, какие к чёрту завещания — я же падаю! Я закрываю глаза, готовясь встретиться с плиткой пола, будто с финальной точкой предложения. Но удара не происходит. Вместо холодной и безучастной поверхности — руки. Тёплые, крепкие, уверенные. Они обвивают меня в последний момент, и я застываю — будто зависаю в воздухе между реальностью и сюрреализмом. Только сердце колотится громко и отчаянно, словно стремится пробить грудную клетку. Приятный аромат дорогой туалетной воды вплетается в воздух, проникая в сознание. Что-то древесное, терпкое, и едва уловимая сладость — запах, который невозможно спутать. Голова слегка кружится, и только лёгкий, игривый смешок заставляет меня открыть глаза. Передо мной — Гарри. Он смотрит на меня снизу вверх, держа меня почти горизонтально, будто герой из романтической комедии, поймавший невесту в самый кульминационный момент. На губах — полуулыбка, тёплая, насмешливая, но в глазах — что-то большее. Что-то, отчего дыхание сбивается сильнее, чем от падения. — Гарри… — голос мой предательски хриплый, сухой от волнения. Я сразу же смущаюсь, чувствуя, как горло стягивает неловкость. — Не каждый день встречаешь человека, способного исполнить акробатический номер на лестнице, — отвечает он, поднимая одну бровь, и, не спеша, осторожно ставит меня на ноги. Сердце всё ещё барабанит в груди. Я облизываю пересохшие губы, привычно, не подумав — и сразу же ловлю, как его взгляд скользит к моему рту. Ошибка. Опять. Я закрываю глаза на долю секунды, чтобы прогнать стремительно рисующиеся в голове сцены. Слишком живые, слишком яркие. Картинки, в которых я не должна задерживаться. Особенно не здесь. Не сейчас. Я всё ещё держу его руки — наверное, бессознательно. Пальцы сжаты крепко, как будто это якорь. Его бровь снова приподнимается, с оттенком иронии, но он ничего не говорит. Чувствую, как горячая краска приливает к щекам. Вот оно — неловкое молчание, в котором слишком много под текста. Я, наконец, отпускаю его руки. — Стайлс, — зову, слегка повышая голос, будто пытаюсь встряхнуть его — и себя. — Ты вообще здесь почему? Он будто очнулся. Легкий кивок. Потом взгляд скользит по мне сверху вниз — убедиться, что я цела. — Ты была у мистера Мура? Поднимаю глаза, осторожно, будто боюсь, что взгляд Гарри снова подрежет дыхание. Киваю. Рука инстинктивно уходит к волосам — заправляю прядь за ухо. И тут же — мысленный удар по лбу. Ты что творишь? Он и так на всё это смотрит, и ты ещё и флиртуешь, будто по учебнику? — Да. Мы обсуждали дипломную работу, — голос мой звучит ровно, но чуть быстрее обычного. — Я знаю, что до срока ещё уйма времени, но… если я не начну сейчас, потом просто сойду с ума от стресса. Некоторое время он молча смотрит на меня. Глаза у него внимательные, как у того, кто читает между строк. Затем уголки его губ приподнимаются, и мягкий смех разрывает воздух между нами. — Понимаю, — говорит он. — Так что это новый метод тренировки — обсуждение дипломной работы? — Очень эффективный, — улыбаюсь я, снова находя свою лёгкость. — Советую всем. — Не понимаю, как можно быть одновременно такой организованной и такой паникёршей, — усмехается он. Я шутливо толкаю его в плечо — но он делает шаг назад, преувеличенно драматично отшатнувшись, будто от удара в бок. Смеёмся оба. Смех словно размывает напряжение, раскалывает его, как лёд на весенней реке. Я иду дальше, чувствуя, как напряжение наконец покидает плечи. Ступени мягко пружинят под ногами, а за спиной слышен размеренный ритм шагов — Гарри идёт следом. Не обгоняет, не отстаёт. Просто идёт рядом, как-то по-своему спокойно. Уверенно. Ненавязчиво. Улицы уже начали тонуть в вечернем свете — солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки тёплого золота и приглушённой лаванды. Воздух был прохладным, но ещё не холодным — как первый глоток освежающей воды после долгого дня. Фонари лениво пробуждались от дневной дремы, бросая на асфальт мягкие, тёплые круги света. — Я тебя провожу, — сказал Гарри, как будто это вовсе не просьба, а что-то само собой разумеющееся. Я хотела было возразить, но слова застряли где-то между горлом и сердцем. Он стоял так близко, что казалось, любое движение — и его рука коснётся моей. Но он не касался. Просто шёл рядом, выдерживая то самое расстояние, в котором можно было чувствовать тепло друг друга, не нарушая границ. — Надо было заранее сказать, что у тебя такая опасная дорога из университета, — хмыкнул он, засунув руки в карманы пальто. — Я бы давно начал брать с тебя плату за сопровождение. По шоколадке за каждый спуск с лестницы. — Тогда ты бы уже обогатился, — усмехаюсь я, ощущая, как улыбка начинает расправляться на моём лице помимо воли. — Я пока что беру в кредит, — бросает он, бросив на меня короткий взгляд из-под кудрей. Тротуары блестели, будто их кто-то покрывал тонкой вуалью влажности. С каждой минутой город становился тише. Магазины постепенно закрывались, витрины гасли, будто сцена, занавешиваемая после спектакля. — Ты часто задерживаешься у Мура? — спросил он небрежно, но я почувствовала нотку интереса, спрятанную под этим вопросом, как спрятанную ноту в аккорде. — Впервые сегодня. Просто хотелось понять, в каком направлении двигаться, — отвечаю, глядя вперёд. — Я ведь не гений, как ты, Стайлс. Мне надо много думать, чтобы выдать хотя бы одну вменяемую мысль. — Это ложь, — говорит он мягко. — У тебя в голове сотни хороших мыслей. Просто ты боишься сказать их вслух, если рядом кто-то вроде… ну, меня. Я оборачиваюсь к нему, слегка прищурившись. — «Вроде тебя»? А это что за новая форма самодовольства? Он улыбается, слегка склоняя голову вбок. — Нет-нет, просто… ты часто сравниваешь себя с другими. И занижаешь свои идеи, потому что боишься, что кто-то засмеётся. Но я никогда не смеялся. Замечала? Молчание повисает между нами, как пауза перед финальной репликой. Я замечала. Конечно замечала. Мы продолжаем идти, и с каждой минутой дорога кажется короче. Как будто я не хочу, чтобы она заканчивалась. Гарри вдруг замедляет шаг, и я делаю то же самое. Мы стоим у начала моего подъезда. Свет в окнах квартиры над моей уже горит — привычный, мягкий, почти домашний. — Ты дома, — говорит он, будто не уверен, радоваться этому или нет. — Да, — отвечаю просто. — Спасибо, что проводил. Он смотрит на меня внимательно, будто хочет сказать ещё что-то, но не находит слов. Порыв ветра ерошит его волосы, заставляя один непослушный локон упасть на лоб. Я вдруг ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго. Слишком близко. Слишком… по-настоящему. — Джесс, — произносит он, понижая голос, и в его интонации появляется что-то новое, чуть глубже, чуть серьёзнее. Я поднимаю на него глаза, и в этот момент мир будто замирает — шум города становится далёким, улица исчезает, и остаются только мы. Его взгляд, пронизывающий до самого сердца. Моё дыхание, чуть сбившееся. И снова — это проклятое чувство, что если я сейчас не сделаю шаг назад, уже не смогу. Он вдруг улыбается — не игриво, не насмешливо, а по-доброму. Тихо. Почти с нежностью. — До завтра, паникёрша, — произносит он и разворачивается, уходя обратно той же дорогой, что мы пришли. Я стою на месте, пока его силуэт не исчезает в тени деревьев. А потом поднимаюсь по ступенькам, чувствуя, как на губах остаётся лёгкий след той улыбки, что он мне оставил.
