Часть 13
21 ноября 2023 г., 22:45
— Я на всю жизнь у тебя, как диагноз.
— Тогда мне срочно нужно пройти чек-ап.
***
Тротуар под ногами Ребекки казался вдруг нереально жестким, как асфальт, на который она смотрела, пытаясь вырвать из головы все мысли, что отказывались укладываться в порядок. Она едва поспевала за Луи, который шагал уверенно, как всегда, несмотря на видимую попытку скрыть что-то в своем взгляде. Ребекка была в своем любимом светлом пальто, теплое, но не слишком тяжелое, с капюшоном, который теперь, видимо, безразлично свисал, немного оттягивая ткань. В ее руках была сумка, которую она не переставала покачивать, будто пытаясь выкинуть лишние мысли и вопросы. В этот момент она почувствовала, как резко похолодало, и осознала, что вся ситуация набирает какой-то непредсказуемый оборот. — Томлинсон! — срывается на крик, едва догоняя его. Голос немного срывается, но в нем есть решимость. — Остановись же ты! Он замедляет шаг, только немного, но достаточно, чтобы она могла догнать его. Луи даже не оборачивается. Стоя перед ним, Ребекка чувствует, как пространство вокруг становится немного напряженным. В воздухе словно висела нерешенная загадка, и Луи знал об этом. — Что случилось, Хамфри? — спрашивает он, не меняя выражения лица. Его голос, как всегда, спокоен, чуть насмешлив. Ребекка, не теряя времени, вытаскивает телефон и, не дождавшись от него реакций, показывает фотографию, на которой Трейси и тот парень — непонятно кто — обнимаются в переулке. Луи внимательно изучает снимок. Молчит. Его брови слегка поднимаются, но, несмотря на все внешние признаки интереса, его лицо остается, в сущности, невозмутимым. Ребекка теряет терпение и почти выдыхает: — Ты не видишь? Это Трейси с кем-то другим! Он чуть поворачивает голову, и его взгляд становится пронзительно спокойным, почти загадочным. — О, я понял. Это она с парнем, с которым она встречается, — Луи говорит это так, словно информация на фото не имеет для него никакого значения. И в его тоне не было ни разочарования, ни злости, только чуть насмешливое спокойствие. Ребекка замирает. Все в ее теле словно замерло. Она смотрит на него, не веря своим ушам, и она чувствует, как ее лицо покрывается покраснением от волнения и ярости. — Ты что, с ума сошел? Это твоя девушка, она тебе изменяет! — говорит она, почти кричит, ее сердце стучит как бешеное. Луи как-то легко наклоняется вперед, взглянув на нее с легкой насмешкой в глазах. — Любопытно. И кто же моя девушка? — его глаза мелькают, он явно не обременен этой ситуацией, а его выражение лица явно кричит о том, что он находится в позиции наблюдателя, а не участника. Ребекка отступает на шаг, ее губы немеют. Она пытается собраться с мыслями, но не может. Все что она думала об этой ситуации рушится в одну секунду. — Трейси, разумеется! Ты с ней на фото, она тебя обнимает! Ты выложил его! — не скрывая удивления, говорит она. Луи наконец улыбается, и эта улыбка будто бы сбивает с ног Ребекку. — Да, друзья, — он акцентирует это слово, его взгляд становится почти игривым. — Так делают. Она замирает. Неловкость сжала ее грудь. Ребекка не могла понять, что происходит. Что это за игра такая? Почему Луи так спокойно реагирует? — Ты не встречаешься с ней? — она не может поверить своим словам. — Нет, — отвечает Луи, кивая, — я помогал ей с парнем, для ревности. Так, знаешь, вызвал интерес у Стивена, чтобы он вернулся. Ребекка открывает рот, ее мысли как-то перескакивают. На секунду все вокруг кажется неважным. У нее есть целая картина того, как ситуация должна была бы выглядеть, но она не может привыкнуть к тому, что видит. — Извини, что подумала лишнее, — говорит она, чувствуя себя, мягко говоря, глупо. Луи улыбается, как бы прощая ее, и взгляд его становится мягким. — Все в порядке, Хамфри. Ты просто не знала всех деталей. В это время вокруг них суетятся студенты, шумят, беседуют, кто-то смеется, кто-то спешит в сторону кампуса. В воздухе витает запах свежего дождя, но даже это не может облегчить атмосферу, в которой только что разворачивалась небольшая драма. Ребекка кивает, но вопросы остаются. Она не может понять, насколько все это серьезно или насколько Луи это просто играет. Его поведение кажется ей странным и даже настораживающим. Он выглядит так, как будто не заинтересован в разгадке тайны. — Джессика знает об этом? Почему она думает, что ты встречаешься с другой? — Я не отрицал. Луи засовывает руки в карманы куртки, внимательно следя за реакцией подруги. Ребекка смотрит на него. В какую игру играет Луи Томлинсон? Шестеренки в ее голове активно крутились. Глаза собеседника хранят некоторую загадку, и он сознательно поддерживает интригу в воздухе. Ребекка, смущенная и ошарашенная, начинает задумываться о возможных мотивах и намерениях Луи. В ее голове возникают вопросы, и она пытается понять, какие карты держит в руках Томлинсон в этой неожиданной ситуации. — Иногда нужно исполнить роль в спектакле, чтобы добиться нужного результата. Да, я дружу с Трейси, и мне нравится помогать людям, даже если это приходится делать через небольшие игры, — Луи улыбается, объясняя свою точку зрения. Ребекка кивает, понимая, что люди бывают сложными, и иногда действия могут оказаться не такими, какими они кажутся. — Почему ты не отрицал, когда тебя спросила Джессика? — Она мне не поверила бы. Она пришла со своими мыслями, выдав их за действительность. Она сама выбрала, во что ей верить. — Тогда мы должны… — Нет, — прервал подругу парень, — нихрена мы не должны. И вот, как бы между прочим, Луи решительно завершает разговор: — Никаких «но». И не лезь в это. Ребекка смотрит на его спину, и все внутри нее словно замирает. Луи уже ушел, оставив ее стоять среди суеты студентов, окруженной гулом и разногласиями, которых она так и не могла разгадать. Ребекка недовольно смотрела ему вслед, зная, что никогда в жизни не послушает Луи Томлинсона. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять глухую тревогу в груди. Все это было слишком странно. Он не встречается с Трейси — и одновременно не опровергает, когда Джессика обвиняет его в этом? Почему? Почему, чёрт возьми, он позволяет Джессике верить в ложь? Ребекка уже не чувствовала под собой ног — она двигалась на автомате, но с каждой секундой в её походке появлялась решимость. В груди что-то сжалось. Она подумала о Джессике. Её подруга, та, что на днях молча пила чай и смотрела в окно с каким-то отсутствующим взглядом. Та, что, казалось, смеялась — но не изнутри, а как будто по памяти. «Она сама выбрала, во что верить» — отозвались в голове слова Луи. Нет. Это не выбор. Это — тишина, в которой никто не удосужился сказать правду. Ребекка резко повернула с главной аллеи кампуса, миновав группу первокурсников с картами в руках и кучей разноголосых вопросов. В лицо ударил лёгкий ветер с запахом влажных деревьев и утреннего кофе, доносившийся от открытой веранды студенческого кафе. Джессика могла быть где угодно — у библиотеки, в корпусе журналистики, у своих, как она называла, «пристанищ для мыслей» — лавочек в парке. Но Ребекка чувствовала: она найдет её. Потому что сейчас было важно только одно — не дать этой странной игре разрушить Джессику изнутри. И пусть Луи со своими полуправдами и загадочными ухмылками остается за кулисами. Ребекка, не останавливаясь, ускорила шаг. Светлое пальто слегка развевалось за ней, как флаг её решимости. Сначала правда. Потом — всё остальное.***
Угол кампуса, где аллея лавочек вплотную приближалась к корпусу гуманитарных наук, был освещён мягким, приглушённым светом позднего дня. Сквозь облака пробивались последние отблески закатного солнца, растекаясь золотисто-розовым маревом по верхушкам деревьев. В воздухе витал слабый аромат нагретой древесной коры, кофе и пыльцы. Студенты сновали туда-сюда, кто-то торопился на семинар, кто-то смеялся у фонтанчика, а кто-то завис над планшетом, прямо на траве, не замечая ничего вокруг. — Джессика! — раздался голос, высокий, ясный, наполненный странным нетерпением. Я обернулась. Сердце дернулось — и тут же ко мне подлетела Ребекка, её руки стремительно сомкнулись вокруг меня. Объятие было резким, взволнованным — как если бы она увидела меня впервые за долгое время, хотя мы расстались всего пару часов назад. Я стояла в темно-бордовом пальто прямого кроя, которое элегантно подчёркивало линию плеч. Под ним — графитовая водолазка и юбка до колен в мелкую клетку. Высокие кожаные ботинки мягко поскрипывали при движении. На шее — шарф, небрежно завязанный, с краем, запутавшимся в моих тёмных волосах, с лёгкой волной спадающих на плечи. — Ничего себе, — усмехнулась я, поправляя прядь, сбившуюся от внезапного движения. — Что же так взбудоражило тебя? — Я поговорила с Луи, и… — начала она, всё ещё с явным волнением в голосе. Я нахмурилась и прервала её: — Прости… что ты сделала? На мгновение мир вокруг нас замер. Ребекка всплеснула руками — жест нервный, резкий, будто хотела стряхнуть с себя непонимание. Её пальто было расстёгнуто, под ним светлый свитер и пыльно-голубые джинсы. Волосы разлетелись, как будто подул встречный ветер, хотя вокруг стоял почти полный штиль. Её глаза горели — смесь раздражения, искренней обеспокоенности и чего-то ещё, неуловимого. — Ты его обидела, Джесс. И вот с этими словами все внутри меня словно перевернулось. Улыбка медленно сползла с моего лица, брови опустились, и я уставилась на неё, как на незнакомку, вторгшуюся в мой мир без приглашения. — Что? Я его обидела? — голос у меня сорвался, словно не веря собственным ушам. — Ты серьёзно сейчас? Ощущение, будто во мне вскипела вода. Прозрачная, тихая, но вот-вот выплеснется через край. Сердце билось резко, сбито, виски пульсировали, в голове всплывали те обрывки, когда Луи избегал моего взгляда, когда не сказал ни слова, когда молча позволял мне верить в его действия. И сейчас — я виновата? Ребекка вспыхнула: — Ничего не было, Джессика! Они не вместе. Он просто… Он помогал ей. Ты даже не дала ему шанса объясниться. Моя спина выпрямилась, как струна. Я смотрела на неё сдержанно, с лёгкой, почти холодной отстранённостью. Но внутри меня вихрило. И боль, и страх, и обида. — Ты просто полагаешь, что знаешь всё лучше меня, верно? — произнесла я спокойно, но в голосе дрожали льдинки разочарования. Вокруг всё продолжалось, как будто ничего не происходило. Девушка с рюкзаком прошла мимо, смеясь кому-то в телефоне. На ступеньках сидела пара — парень и девушка, уткнувшись в один ноутбук, над которым пели наушники. А у нас тут рушились молчаливые договорённости. Я отступила на шаг, как будто этим шагом выстраивала границу — между собой и Ребеккой, между прошлым и настоящим. — Если была правда, — произнесла я, — он должен был сказать её мне. Сам. Без твоей помощи. Я повернулась, резко и решительно, и пошла вперёд, прочь от этой сцены, прочь от этого разговора. В груди жгло, будто я держала там что-то острое. Вокруг — те же деревья, те же люди, но всё казалось другим. Я шла быстро, ботинки чётко отстукивали по плитке, и единственное, чего мне сейчас хотелось — это тишины. И ясности. И, быть может, честности. Хотя бы от одного из них. Толпа сгущалась. Поток студентов из лекционного корпуса хлынул на аллею, как вода из прорванной плотины. Я пыталась идти вперёд, упрямо, с прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то за горизонт — как будто можно было убежать от разговора с Ребеккой, от Луи, от собственных мыслей. Но стоило мне углубиться в этот людской вихрь, как всё начало расползаться. — Ой, извини! — пробормотал кто-то, когда я неуклюже врезалась плечом в юношу в толстовке с капюшоном. Он уронил ручку, я машинально подняла её, но даже не взглянула ему в лицо — словно сознание отказывалось запоминать всё, что не имело отношения к боли внутри. Секунду спустя — новый толчок. Девушка с кофейным стаканом, кажется, не ожидала, что кто-то врежется в неё с такой скоростью. — Чёрт… — простонала она, спасая напиток от неминуемого проливания. Я пробормотала какое-то невнятное извини, не остановившись. Всё сливалось в пятна: лица, звуки, шаги. Казалось, мир стал гулким, пустым аквариумом, где я — рыба, бьющаяся о стекло. И вот тогда, из-за угла, как из ниоткуда, появился он. Высокий, в графитовом пальто, с аккуратно уложенными волосами и стопкой папок в руке. Его отличал чуть сутулый силуэт учёного, вечно думающего о чём-то глубоком и важном. Мистер Мур. Именно в него я и врезалась. — Осторожно! — воскликнул он, делая шаг назад, спасая свои бумаги от падения. Я же застыла, ошарашенная — как от столкновения, так и от того, с кем именно я столкнулась. Он прищурился, всматриваясь в моё лицо. Затем, смягчив выражение, спросил негромко: — Мисс Райдер? Вы в порядке? Я сглотнула. Грудь сдавило. Ресницы дрогнули. Я чувствовала, как глаза предательски увлажнились, но я упрямо не позволяла слезам взять верх. Я просто кивнула. Слишком резко, слишком неубедительно. — Что-то случилось? — голос мистера Мура стал тише. Почти теплый. Я покачала головой. Ответ не требовал слов, но взгляд — выдал всё. Что-то во мне дрогнуло. Как стеклянный орнамент, подвешенный в тени и наконец поймавший солнечный луч. Он чуть наклонился вперёд, внимательный, сдержанный — так, как умеют только настоящие учителя. — Пойдемте, — сказал он просто. — Я как раз направлялся в читальный зал. Там спокойно. Можете просто посидеть, если захотите. Без разговоров. Это был жест без давления, без попытки выведать. Только понимание — и дверь, приоткрытая в пространство, где можно выдохнуть. И я пошла. Не потому, что не могла иначе, а потому что внезапно поняла: мне нужно хотя бы на минуту перестать убегать. Мы шли медленно, почти молча, словно по тонкому льду — каждый шаг осторожен, каждое слово обдумано. Каменные плиты под ногами были покрыты тонким слоем пыли, в воздухе ощущалась поздняя сырость весны: та, что остаётся в тени даже в солнечные дни. Студенты сновали мимо — кто-то смеялся, кто-то спорил о курсовой, кто-то жевал бутерброд на ходу, не замечая ничего вокруг. Мир жил, как ни в чём не бывало. А у меня внутри бушевала буря. Мистер Мур шёл рядом, сдержанно, уверенно. Его длинное пальто развевалось, как полог тени. Он молчал, давая мне пространство — и это было так… правильно. Не из вежливости, а из понимания. — Бывают такие дни, — наконец проговорил он, глядя вперёд, — когда кажется, будто мир рассыпается на куски, не правда ли? Я медленно кивнула. Грудь всё ещё сдавливало, в горле стоял невидимый комок. — В такие дни, — продолжил он после небольшой паузы, — главное — не пытаться сразу собирать всё обратно. Нужно просто сесть. Дышать. Пусть хаос поживёт немного сам по себе. Я бросила на него взгляд — не уверенный, скорее благодарный. Он не спрашивал, не копался, не предлагал советов, от которых становилось только хуже. Он просто шёл рядом. — У вас тоже бывали такие дни? — спросила я тихо, словно проверяя, позволено ли говорить об этом. Он усмехнулся — чуть, едва заметно. — Я преподаю уже пятнадцать лет. Поверьте, бывали. Мы повернули в сторону стеклянной двери, ведущей в читальный зал. Прозрачные панели пропускали рассеянный свет, и он ложился на пол полосами, будто занавес в театре. Тишина — не мёртвая, а наполненная дыханием страниц и шелестом карандашей — обволакивала нас почти сразу. Внутри пахло бумагой, кофе из термосов и чем-то древесным. Несколько студентов сидели за дальними столами, кто-то набирал что-то на ноутбуке, кто-то делал пометки в учебнике, подперев щёку рукой. Слышался лишь скрип стула, тихий зевок и ритмичный шелест страниц. Мы подошли к свободному столику у окна. Мистер Мур жестом предложил мне сесть. Я опустилась на стул, как будто впервые за день позволила себе отдохнуть. Он поставил передо мной чашку чая — откуда она взялась, я и не заметила. Просто… появилась. — Вы можете не говорить. Или говорить. Я не наставник сейчас — просто человек, — мягко сказал он. Я кивнула, глядя в окно на ветви деревьев, качающиеся на ветру. Мои мысли вертелись как сломанная карусель: Луи. Ребекка. Снимок. Доверие. Пауза. Слова, которых не сказали. Слова, которые сказали слишком быстро. — Я сделала вывод, не дав ему объясниться, — прошептала я. — И теперь не знаю, кто я — преданная подруга или просто… судья с быстрым приговором. Он слегка склонил голову, не перебивая. — Я увидела только то, что хотела. Или боялась увидеть. Я не спросила. Я… — я прикусила губу, — я выбрала картинку, а не человека. Он смотрел на меня спокойно, с теплотой — и в его взгляде не было ни оценки, ни осуждения. Только… понимание. — Это делают все, — наконец сказал он. — Ошибаются. Торопятся. Потому что боятся. Или потому что болит. Главное — потом понять это. И попробовать снова. Слушать. Видеть. Доверять, даже если страшно. Я кивнула. Медленно. Кажется, в этом зале, среди книг и бумаги, между двумя чашками чая и мерцающим светом из окна, впервые за долгое время в моём сердце воцарилось некое хрупкое, но реальное спокойствие. Пусть недолго. Пусть зыбко. Но оно было.***
Кафе было тем самым местом, куда хотелось сбежать от ненастной погоды, от суеты дня и от собственных, закрученных в узел мыслей. Здесь пахло корицей, ванилью и чем-то хлебным, тёплым, будто бы воспоминаниями о чьей-то заботливой бабушке. Деревянные балки потолка были украшены гирляндами с мягким, желтоватым светом, а вдоль окон стояли плетёные кресла, как в уютном доме у моря. У входа играл старый граммофон, откуда доносился хрипловатый голос Фрэнка Синатры, будто приглашая каждого гостя оставить тревоги у дверей. Ребекка влетела, как порыв ветра, но кафе её встретило, как старый друг — с терпением. Она провела ладонью по растрёпанным волосам и сняла плащ, обдав прохладой воздуха стоящего у гардероба администратора. Молодой парень в жилете цвета какао вежливо улыбнулся, взял её пальто и кивнул в сторону зала. — Добрый вечер, мисс Хамфри. Лиам вас уже ждёт, как всегда, за третьим столиком у окна. — Спасибо, Крис, — бросила она быстро и направилась вглубь кафе. Лиам сидел там, где всегда — у окна, за столиком, над которым висела кованая лампа с полупрозрачным абажуром цвета янтаря. Свет от неё стекал на стол мягко, неярко, будто охраняя тишину, которая была здесь особенной — не гробовой, а принимающей. Он был в тёмно-синем джемпере с высоким воротом, слегка закатанными рукавами, и тёмных брюках. На запястье — старые часы, подарок деда. Лиам всегда одевался просто, но с каким-то врождённым вкусом, и сегодня он выглядел особенно уместно в этом интерьере — как часть этой тёплой сцены. — Привет, Ли. Ты свободен на минутку? — её голос прозвучал немного напряжённо, и он сразу заметил это. Он поднял взгляд, и его лицо озарилось мягкой, искренней улыбкой: — Конечно, Ребекка. Садись. Ты выглядишь так, будто только что спорила с бурей. Ребекка уселась напротив, облокотившись на стол, словно весь её вес теперь лежал не на плечах, а на этой деревянной поверхности между ними. Она вздохнула. — Это так странно, Ли. С Луи и Джессикой… я только что разговаривала с Джесс, и она даже не стала слушать. Она просто… закрылась. И всё. Как будто я была не подруга, а кто-то чужой. Он поднёс чашку к губам, сделал глоток кофе с мускатным орехом, и только потом ответил, сдержанно и спокойно: — Ты чувствуешь, что они что-то скрывают? — Я не знаю. Я просто… — она покачала головой, — я чувствую, что меня как будто выталкивают. Что у них есть что-то общее, какая-то… связь, и они отгораживаются от всех остальных. В этот момент к ним подошёл официант — светловолосый юноша с вечно торчащей прядью на лбу и фартуком, на котором красовался рисунок чашки с паром и надпись: «Take it slow.» Он протянул Ребекке меню, но она отмахнулась: — То же, что и у него, пожалуйста. — Одну корицу с мускатом и сливками? — уточнил тот с улыбкой. — Именно, — кивнула она и вновь перевела взгляд на Лиама. Он наблюдал за ней — не внимая словам, а словно считывая её эмоции с лица, со сгибов пальцев, с напряжения плеч. — Понимаю, милая, — наконец произнёс он мягко. — Но, может, им правда нужно время. Не все умеют быть откровенными сразу. Особенно если боятся, что правда причинит боль. — Но почему они не могут просто рассказать? — вспыхнула она. — Мы ведь друзья. Разве это не значит, что мы должны быть честными? Лиам на мгновение отвёл взгляд, глядя на витражное окно, за которым клубился вечерний туман, как пар на зеркале. Он будто искал нужные слова в рисунке улицы, расплывшемся за стеклом. — Иногда, Бекс… люди не лгут тебе. Они просто… ещё сами не знают, что сказать. Или боятся, что, как только произнесут это вслух, это станет реальностью. И тогда уже нельзя будет спрятаться. Он сделал паузу, потом добавил, задумчиво крутя чашку между ладонями: — Я никогда не думал, что скажу это про Луи. Но его глаза… Я видел, как он смотрит на неё. Не просто как на подругу. Не как на кого-то, кто ему симпатичен. Там было… что-то другое. Глубже. Как будто он видит её настоящую — даже ту часть, которую она сама ещё боится понять. Ребекка замерла, слушая. В этом спокойствии Лиама было что-то почти пронзительное. Словно он не просто говорил — он обнажал мысль, выношенную в тишине многих дней. — Я не уверен, что он до конца сам это осознаёт, — продолжал он. — Но это чувство между ними… Оно не шумное. Оно не требует внимания. Оно… как музыка, которую слышишь только ночью, когда весь дом спит. — Я тоже это чувствовала, — прошептала Ребекка, — как будто сидишь между ними, и воздух плотный. Словно тянет тебя в тень этой связи, и ты не знаешь, что с ней делать. Он взял её за руку. Просто, без лишнего. Тепло его ладони согрело не только кожу — но и что-то внутри, дрожащую часть её, которая чувствовала себя потерянной. — Это не про то, чтобы быть «за» кого-то или «против». Это про честность. И, если хочешь, про сострадание. Мы не всегда понимаем, почему сердце ведёт нас туда, куда ведёт. Но мы можем быть рядом. Чтобы подхватить, если что. Она слабо улыбнулась. В его глазах был тот редкий взгляд — не собеседника, а спутника. Того, кто идёт рядом, даже когда дорога сбивается с маршрута. Вокруг них кафе продолжало жить своей вечерней жизнью — звон ложек, капли кофе на белых блюдцах, чей-то смех у дальнего столика, официант, отбирающий цветы для вазочки. Но всё это будто тонуло в бархатной тишине их разговора. И в этой тишине между словами, между пальцами, между взглядами, в их двух чашках корицы — возникло то, чего не объяснишь словами. Понимание. И любовь, у которой были свои формы — может, не такие яркие, но такие, что обнимают душу. Ребекка сделала глоток тёплого напитка, и мускат с корицей коснулись её языка, будто воспоминание о чем-то нежном и домашнем. Лиам не отпускал её руки. Его большой палец мягко проводил по тыльной стороне ладони, словно хотел успокоить каждую сомневающуюся мысль. В его жесте не было нетерпения — только принятие, только тишина, которую не хотелось прерывать. — Иногда мне кажется, — тихо сказала она, опуская взгляд в чашку, — что я слишком остро чувствую всё. Что переживаю больше, чем нужно. Что слишком много ожидаю от людей. — Это не слабость, Бекс, — мягко ответил Лиам. — Это твоя сила. Просто… иногда она оборачивается против тебя. Ты даришь себя людям так щедро, что когда они держат молчание — тебе кажется, что это предательство. Она кивнула, а в её глазах блеснула влага. Быть понятой — это роскошь, особенно когда ты носишь своё сердце почти снаружи. — С тобой мне всегда легче, — произнесла она почти шёпотом. — Ты — как якорь, Ли. Когда всё вокруг разваливается, ты просто… сидишь, держишь за руку, и всё становится тише. Он улыбнулся, чуть смущённо, но с тем самым, редким теплом, которое бывает только у людей, умеющих слушать всем телом. — Ну, я же твой Лиам, — сказал он, приподняв бровь, — парень, который знает твой любимый кофе, все твои песни под душем и то, что ты теряешь зарядку раз в два дня. Она засмеялась — искренне, звонко, так, что даже официант за стойкой обернулся с лёгкой улыбкой. — Честно, — сказала она, — ты заслуживаешь медаль. Или как минимум вечное бесплатное латте. — Я согласен. И ещё хочу, чтобы ты знала, — добавил он, став чуть серьёзнее, — я не буду судить тебя, если ты злишься. Или если ревнуешь. Или путаешься. Это нормально. Я не твой идеальный образец отношений. Но я — настоящий. И я всегда буду рядом, даже если тебе кажется, что весь мир не на твоей стороне. Она потянулась к нему, обняла за плечи. Их лбы на мгновение соприкоснулись — в этом жесте не было страсти, но было что-то куда более интимное: мягкая верность. — Спасибо, Лиам. За то, что ты просто есть. За то, что не требуешь от меня быть кем-то другим. Он улыбнулся и кивнул: — Это ведь и есть любовь, правда? Не требовать. А принимать. — А если я всё-таки устрою допрос Луи и Джессике? — Тогда я принесу тебе кофе, когда ты устанешь, — ответил он, чмокнув её в висок. — А потом буду держать тебя за руку, даже если ты решишь сжечь половину общежития. Они рассмеялись. Смех был лёгким, как воздух над рекой в тёплый вечер. И, быть может, в этом кафе, среди запаха выпечки, плетёных кресел и старых ламп, впервые за день Ребекка почувствовала себя в безопасности. В том самом пространстве, где есть место и слезам, и сомнениям, и — любви. Настоящей, бесшумной, но прочной, как корни старого дерева.
