Рябина

      Под шуршание осеннего дождя за окном Милли Бэнкс завела с мужем серьёзный разговор.       — Виго часто разговаривает… с кем-то.       — Ну, лапочка моя, у меня в детстве тоже был воображаемый друг, — пыхнул трубкой Мармадьюк. В камине уютно потрескивали берёзовые поленья, огонь горел мягко и ровно. — Он… хм… он меня подбивал галочьи гнезда разорять и…       — Дьюи, воображаемые друзья в детстве есть у многих, — Милли не позволила мужу пуститься в воспоминания. — Но твой друг был кем?       — Ну как, кем? Хоббитом, конечно. Мальчиком моих лет. А тебя — девочка?       — Вот ещё, — отрезала хоббитянка, поджав губы. — С девочками скучно. Но ты не отвлекайся, Мармадьюк Бэнкс! Ты понимаешь, что у нашего сына воображаемый друг — рябина?       — Это как? — отец семейства даже трубку изо рта вытащил.       — А вот так. Притом Рябина — взрослый мужчина и даже не хоббит! Он — человек, а может статься, и эльф.       — Ну эльфы-то у нас откуда? — опешил Дьюи. — Я ему о них сказки не рассказывал! Милли залилась румянцем.       — Я рассказывала. Но это другое! И не отвлекайся. Тебе не кажется, что этот Рябина действительно существует? Ты разве никогда не замечал… — она замешкалась, пытаясь подыскать слова. — Что иногда в нашем доме творится странное? Вещи падают, иногда теряются…       — Точно! Я всё время теряю свою любимую трубку!       — Трубку ты теряешь не по вине призрачного эльфа, а потому, что ты рассеянный! — смягчая сказанное, Ромашка быстро чмокнула мужа в щеку.       — Что же нам делать? — ответив на поцелуй и отдышавшись, спросил хоббит. — Что этот призрак от нас хочет?       — Не знаю, — Милли растерянно пожала плечами. — Может, он голодный?       «Сволочи», — печально думал Спящий, глядя на кухонный стол. Под белоснежной накрахмаленной салфеткой стояла чашка молока и лежала на блюдечке свежая булка.       Манвэ и Варда торопливо подвинулись, уступив чете Бэнксов первое место в списке самых ненавидимых существ Арды. Недосягаем оставался один только Эру. Пока.

***

      Можно коснуться Песней жёлудя, и он прорастёт быстрей обычного, но ни один дуб не станет мэллорном. Можно вырастить чёрные маки и даже напоить их аромат ядом и сном, но никто и никогда не сотворит из них ни хрупких лесных фиалок, ни алых, зацелованных солнцем, черешен. Ни Йаванна, даже возжелай она того, ни отец искажения Мелькор. Тот, кто прозвал себя Спящим, и не подозревал, за что берётся, пусть и не по доброй воле, а лишь из острого стремления выжить.       Когда он стоял над расписанной цветами и птицами колыбелью; когда с неохотой и непривычкой отдирал от себя желание убить; когда осознал — это крохотное уродливое существо, похожее на народившегося крота — единственный, кто видит и слышит его, мятежного айну. Пусть, может, и не во всей Арде, но на куцем рябиновом холме, до которого схлопнулся доступный ему мир. Да, оно мелкое, да, оно орёт, да, из-за него в хоббичьей норе стало во много раз тяжелей, но это — единственный способ пробить стену несуществования. Оно способно слышать. Оно способно видеть. Оно способно говорить.       И не будь он, Спящий, творением мысли Единого, если упустит такую возможность сковать, создать — вырастить! — себе инструмент.       А ещё майя устал. Устал быть пустым местом, сквозь которое проходят, устал кричать — и не быть услышанным, устал быть один. Но в этом он не признался бы никому и никогда, пусть даже рухнули бы небеса и настал день Дагор Дагорат.

***

      «Мне, наверное, достался испорченный», — негодовал на поистине непостижимый замысел Эру Илуватара майя, заставляя себя перелететь от ступеней вглубь комнаты. Ох, каким сильным было искушение остаться на месте, дождаться, когда это существо проползёт на четвереньках сквозь невидимую другим фэа, и тогда… На этом майя обрывал себя, боясь не справиться с соблазном. — «Не могут же они все быть настолько глупыми. Всё живое хочет жить, всё живое прячется от опасности. Даже полевой вьюнок способен сомкнуть венчик, прячась от слишком жаркого солнца. Но этот… этот….».       Хоббитское порождение нелепо хихикало, разворачивалось на самом краю и пускалось вдогонку за майя.       — Дьюи, посмотри! Ты только посмотри! Виго пошёл!       — Ах ты наш боровичок, ах ты наш умница!..       «Тьфу!» — плевался Спящий и даже не пытался проглотить короткие обидные слёзы мальчишки, от неожиданности не удержавшегося на ногах и шлепнувшегося на пол. Все равно невкусно.       — Рассыпай, да, вот так. Сыпь больше! Тяни весь!       Хоббитёнок напрягся, дёрнул и опрокинул на себя куль с мукой. Мешок треснул по шву и по аккуратной, до блеска надраенной хоббичьей кухне разлетелось белое облако.       Круглые карие глаза с внезапным испугом уставились на майю.       — Ну, чего глядишь? Ты же хотел зиму и снег, — Спящий сосредоточился и ударил по запорошившему пол мучному покрову. Улёгшаяся было взвесь поднялась в воздух. — Играй теперь давай.       Мальчишка просиял и с размаху послал в сторону бесплотной феа целую горсть муки. Спящий с отвращением смотрел, как пролетает сквозь него белая пыль.       Сил у развоплощенного майя прибывало, пусть и очень медленно. Возиться с мелким хоббитом было противно и до горечи унизительно, но ростки надо поливать, а эрухини — воспитывать. Так, как надо. Впрочем, иногда Спящий сомневался в своём выборе и понемногу начинал подозревать, что ему, с его удачей, подсунули вместо одного из эдайн, пусть и половинчатого, какое-то затейливое кэлвар — мальчишка до сих пор не говорил. Только плакал или смеялся, обходясь выразительными гримасами и суя лапы куда не следует. Особенно в чужую фэа.       — Виго!       На пороге кухни замер Мармадьюк Бэнкс. Глухо стукнуло, упав в муку, выпавшее из рук отца семейства недоеденное яблоко.       — Виго, что ты…       Спящий вздохнул. Ну хоть накажут, расплачется — и то польза для дела.       В коридоре за плечом хоббита-отца послышался тонкий дребезжащий звук — так звенели на подносе серебряный чайничек и чашки. В кухню шла Милли Бэнкс.       Мармадьюк судорожно оглянулся и шлёпнулся прямо на пол рядом с сыном.       — Что здесь… апчхи!       — Живи тысячу лет, Ромашечка!       — Марма… апчхи! Мармадьюк Бэнкс, что здесь происходит?! — Милли чудом удержала поднос, чайник угрожающе наклонился.       Хоббит улыбнулся, пересыпал муку из одной ладони в другую.       — Мы с Виго в зиму играем. Мы всё-всё уберём!       Милли оглядела любимую кухню. При виде сына, самозабвенно засыпавшего отцовский сюртук мукой, её суровый взгляд смягчился.       — Конечно, уберёте. Уберёте вместе. Оба. Ты понял меня, Мармадьюк? Не ты один.       Хоббит смиренно кивнул, а когда жена ушла, подмигнул сыну:       — Давай снежную горку построим. Чтоб не так обидно было убирать. Как хоть ты до этого додумался?       Хоббитёнок, до кончиков курчавых волос извазюканный в муке, широко улыбнулся и ткнул пальцем в Спящего.       — Ябина, — и довольный тем, как получилось, засмеялся, повторяя раз за разом, проглатывая такую сложную «р»: — Ябина! Ябина!       «Ну наконец!» — с облегчением подумал развоплощённый майя, приспешник Врага и ужас светлых лесов Белерианда.       — Почитай.       — Не хочу.       — Ну почитай, пожалуйста!       — Как я тебе страницы переворачивать буду? У меня тела нет!       — Я буду переворачивать, а ты — читай!       — Нет.       — Тогда давай играть.       — Нет.       — Ну давай, немножко, совсем капельку!       — Я не хочу.       — Хочешь, ты просто сам не знаешь, что хочешь, вот и говоришь, что не хочешь.       — Тебе лучше не знать, чего я сейчас хочу.       — Давай в Маэдроса и Моргота поиграем, чур, я буду орлом!       — Нет!       — Ну тогда в Финрода!       — Если я буду волком, а ты, толстый занудный хоббит, Финродом, тогда я согласен.       — Нет, это грустная игра, я не хочу. Давай в Берена и Лютиэнь!       — Я не буду Лютиэнь!       — Я буду Лютиэнь и буду тебя спасать.       — Ты оскорбляешь меня, хоббит, — Береном я не буду тем более. И тебе же мать рассказывала свои побасенки — ну какая ты Лютиэнь?!       — Ну, у меня волосы короткие, да.       — Если бы только это…       — И у меня папа с мамой нормальные.       — Тоже верно. Лютиэнь повезло меньше.       — Ага. А папа говорит, что все беды оттого, что им заняться было нечем. Если бы Берена отправили пропалывать морковь, пользы было бы больше.       — Надо же, твой отец иногда бывает прав.       — Мама тоже так говорит, когда он не слышит. А давай в Исильдура и Саурона! Ну, Рябина, давай играть! Стой, ты куда?! А, значит, мы играем в прятки! Ура! Раз, два, три, четыре…       В такие моменты Спящий вспоминал, почему на заре времён выбрал безмолвных олвар.