Рябина

      В шатре из толстых, грубо обработанных шкур было душно и слишком сильно пахло жжённой гармалой. Глупые эдайн. Плотная низкорослая травка с белым пятилепестковым соцветием и правда отгоняла насекомых, но она была куда сильней — щедро дарила слишком долгий сон, видения, замерший плод… У чёрной дикой руты, которую это вастачье племя называла исырыком, было ещё одно, более говорящее название — могильная трава. Спящий дёрнул уголком рта. Сказать им об этом? Хотя бы вот этому, усатому и бородатому, измазанному овечьим жиром, вождю? Ульфханг, кажется… Нет. Пусть хоть все передОхнут. Разумеется, после того, как выполнят то, что обещали. А дальше… а дальше хоть трава не расти. Могильная.       — Мы признательны посланнику Великого, что сердце его открыто сомнениям нижайших слуг его.       Что? Слова вастака вились плетями ядовитого сумаха, сразу и не разберёшь. Спящий окинул взглядом цвет вастачьего племени, пришедший на переговоры. В полутьме шатра блестели шесть пар черных, как волчье лыко, глаз. Кажется, от него хотят убедительных чудес. Ну что ж, будет вам чудо. Не затем ли послал его Властитель сюда, на южную окраину Анфауглит?       Майя молча поднялся и вышел наружу. Пахнущие овцами эдайн повскакивали со своих мест и устремились за ним. Встали за спиной — их боязливое дыхание расползалось облачками пара в холодном воздухе.       Анфауглит, Земля удушливой пыли. Покрытая слоем чёрной, словно корка спёкшейся крови, мёртвой почвы. Ночью здесь выпадала изморозь, а днём равнина задыхалась от жара. Самое место для чуда.       Спящий оглянулся, проверяя — смотрят ли. Смотрели. Хорошо.       Прикрыл глаза. Заглянул в себя, потянулся к звучащей внутри Песне. Зацепил, потащил наружу…       Сорвалось!       Ударило отдачей, заставляя содрогнуться воплощённое тело. Так бьёт, разрывая кожу, перетянутая струна… Нет, так ломается хрупкая головка озёрной кувшинки. Это было больно и страшно — уже в который раз. Последнее время ему всё труднее давалась петь. Музыка, бывшая с ним с начала мира, пряталась, ускользала от разума и воли… Нет. Он — айну, это его сердцевина, куда она может деться, что с ней может случится… Ничего. Пока он жив. А он — жив и он будет петь. Эта мелодия — его. Эти ноты — его. Это право — его. Эта сила — его.       Он потянулся ещё раз… Повёл рукой над антрацитовой поверхностью, вплетая, впевая свою силу в обугленную землю.       Почувствовал, как откликаются ушедшие в глубину семена трав и цветов. Они там. Они спят. Их надо лишь разбудить, дать им воды, той, что проточит время и камень, той, что приносит и забирает жизнь, той, которой может стать сила майя… Земля не умирает. Никогда.       С таким — едва различимым — звуком лопается колючая оболочка каштана, раскрывается раковина моллюска, проклёвываются почки на деревьях… Пробивая черноту искажённой, изуродованной земли под рассветное солнце поднимались травы. Невероятно, невыносимо зелёные и живые — здесь, где почти два десятка лет ветер мёл лишь позёмку из пепла и горько-солёной пыли.       За спиной заохали, заговорили — визгливо, перебивая друг друга. Спящий обернулся к людям — можно.       Один из вастаков приблизился, оглянулся на вождя. Ульфханг нетерпеливо дернул головой и смертный сорвал охапку. Не веря, помял траву в руках, понюхал, чуть ли не пожевал. Расплылся в улыбке и поднёс предводителю.       — Вся эта равнина станет вашей, как и было обещано, — ровно и негромко проговорил майя, посланец Повелителя, известного в Белерианде как Чёрный Враг, Моргот. И властно оборвал шевельнувшего было овечьего вождя: — Но если вздумаете предать, вслед за нолдор, и моего господина…       Он сжал кулак — и крик прорезал тишину пустыни. Смертный, рвавший чужое чудо, упал на колени, сгибаясь от боли. Из окровавленных ладоней посыпались травинки — ставшие бритвенно-острыми тонкие стебельки.       В полном молчании Спящий вскочил на коня и направился на север, оставляя за спиной людей и зелёную проплешину. Она умрёт к полудню, когда смертные, не выдержав зноя, сбегут. В конце концов, переговоры он завершил успешно. Он говорил лишь правду — в этой чёрной пыли останутся многие из тех, кто пришёл сегодня увидеть обещанное чудо.       Выращенную траву было жаль.

***

      — И долго ты еще будешь ныть? — не выдержал майя. Смотреть на сопливого, с распухшим от слёз носом хоббита было неприятно.       — Я с тобой не разговариваю, — прорыдал мальчишка.       — Раз ответил, значит, разговариваешь.       …детские горести яркие и скорые — вспыхивают, как пух расцветших ив под случайной искрой и столь же быстро сгорают, оставляя жжённый привкус на языке.       Но в этот раз Спящий осоловел от непривычной сытости. Пронесся несколько раз коридорами смиала, подбирая искорки самой настоящей злости, слизал остатки обиды.       Милли Бэнкс угрожающе грохотала кастрюлями на кухне. Мармадьюк Бэнкс заперся в кабинете, обложившись коллекцией трубок. А Виго Бэнкс рыдал в углу собственной спальни…       — Тебя родители даже пальцем не тронули, так чего ты ревёшь?       — Не тро… нули, — мальчишка сполз по стене на корточки, икая от рыданий. — А ты уходи!       — И куда, позволь поинтересоваться?       — Куда угодно!       — Не хочу, — Спящий поудобнее устроился в кресле. Не то чтобы его призрачному телу было не всё равно, где сидеть — он по-прежнему не был способен на большее, чем сдуть пыль или столкнуть оказавшуюся на краю каминной полочки очередную фарфоровую дребедень. Но возможность придавать феа хоть какую-то, пусть размытую форму, ему нравилась. — А если я не хочу, то как ты собираешься меня заставить?       Мелкий хоббит рукавом вытер сопли и сжал кулаки. Смешно.       — Уходи, Рябина, это всё из-за тебя.       — Из-за меня? — искренне удивился развоплощенный майя. — Тебе напомнить, кто стрелял в кошку?       Попыхтев и вконец измусолив рукава рубахи, Виго признал:       — Ну, я стрелял, да. Но это ты подсказал наточить наконечник стрелы! И в кошку стрелять тоже ты предложил! Я хотел в пень…       Спящий пожал тем, что предпочитал называть плечами:       — Так почему ты не сказал родителям, что это я тебя надоумил?       Воцарилось молчание. Виго Бэнкс сопел и ковырял пальцем половицу.       Спящий тоже молчал, лениво засасывая остатки горестной обиды и страха, крупинчатого, першащего в призрачном горле страха от содеянного собственными руками. Было бы за что переживать! Проклятую кошку сняли с дерева, выдернули неглубоко — а можно было бы натяжение у лука и побольше сделать! — застрявшую в коре стрелу. Рыжая хоббитянка носилась с кошкой как с младенцем, намазала мазями царапину, которую эти слабаки назвали раной, а потом накормила орущую скотину. Да так, что раугова тварь заснула на расшитой шелками подушке. Так с подушкой соседям и отнесли, с извинениями и обещаниями всё лето пропалывать клубничные грядки. Обещание дал испуганный Виго, время от времени прикладывая ладонь к алеющему уху — Мармадьюк Бэнкс первый раз в своей тихой занудной хоббичьей жизни рассердился не на шутку. Отчего сейчас и страдал, укутывая кабинет клубами табачного дыма.       Раздался звон бьющейся посуды — Милли уронила на кухне уже вторую тарелку подряд.       — Ну и отчего ты промолчал? — повторил свой вопрос Спящий. Сегодня в Рябиновом смиале страдали все. Кроме призрачного развоплощённого айну.       — Потому что это я виноват, — буркнул, не поднимая глаз от пола, мальчишка. — Я же стрелял, не ты.       — Ну так свалил бы на меня!       — Нет, — у Виго снова начали влажно блестеть глаза. — Я мог тебя не послушаться. Значит, виноват я. И вообще…       — Ну? — если бы терпение, которое майя проявлял с этими хоббитами, можно было измерить, то оно бы давно сравнялась по тяжести со всей громадой Мглистых гор…       — Ты… ты мой друг! — и хоббит снова зашёлся в рыданиях.       — Ну, а теперь чего ты ревёшь?! — рявкнул, срываясь с места, Спящий. «Друг?! Ох, Эру, если это твоё наказание, то проще сразу во Тьму Внешнюю…»       — Кошку… — Виго поднял голову к крутившемуся по комнате тёмному вихрю. По толстым щекам хоббита сбегали крупные слёзы. — Кошку жалко!

***

      Шло время. Милли Бэнкс обзавелась парой очков, Мармадьюк Бэнкс — первыми седыми прядями в жестких курчавых волосах, а мятежный майя с горечью был вынужден признавать, что даже айнур способны ошибаться.       — Зачем ты испугал моих друзей?       — Скажи, маленький толстый хоббит, у тебя гордость есть? Тебе напомнить, как эти твои друзья смеялись над тобой?       Виго мягко, по-отцовски, улыбнулся.       — Рябина, это же было давным-давно, в детстве. Мы давно помирились, уж столько времени прошло!       — И это причина забывать оскорбления?       — Не знаю. Но простить уж точно можно. К тому же… — хоббит уселся поудобнее, подпирая спиной нагретый летним солнцем рябиновый ствол. — Я и правда обвалил тот старый забор Ворчуна Пита, когда мы сбегали с наворованными грушами.       Он сидел и спокойно смотрел на нависавшего над ним Спящего. Толстый и рыжий, как и всегда. Разве что подрос.       — Между прочим, это тебе спасибо — я ведь потом научил остальных не лезть поверх, а отодвигать доски в заборе и прокрашивать дырки от гвоздей краской, чтоб не видно было.       — Обойдусь без твоего спасибо.       — Конечно, ты всегда обходишься. Но я продолжу говорить, ты же знаешь.       Спящий знал. Упрямство в толстяке было материнское. Впрочем, тут развоплощённый майя и сам постарался, и его вина в этом есть. Или заслуга?..       — Пожалуйста, Рябина, не пугай больше моих друзей.       — Только их? — уточнил едко Спящий.       Хоббит рассмеялся.       — Если ты про тётушку Лобелию, то её можешь пугать сколько угодно. Если дотянешься. Мама заявила, что и ноги её в нашем доме больше не будет, пусть она сто раз родственница по пробабушкиной линии. После того, как ты свернул ей молоко прямо в чашке чая, а она растрезвонила по всей Восточной Чети, что у Бэнксов гостей скисшими сливками угощают…       «Докатился», — с привычным презрением подумал мятежный айну. — «Мной пугают скандальных хоббитянок».       — Всепрощатели… — впрочем, злоба Лобелии Саквиль-Бэггинс была вкусная и сытная. — Вас сожрёт любой, кто посильнее.       — Откуда таким взяться у нас в Шире? Да и папа говорит, что если в тебя бросили камень, то правильнее поднять его и замостить дорожки в саду…. — Виго, сощурившись, смотрел, как сквозь прозрачное феа майя летит одуванчиковый пух. — Хотя мама как-то добавила, что парой камней можно и пожертвовать. Главное — целиться получше.       — Ха!       — А ты знаешь… — толстый хоббит вытянул из травы приметное чёрное перо с яркими белыми пятнышками. Дятлы-рябинники издавна вили гнёзда на холме у Левкойного ручья, и только на эту рябину, у самой двери в смиал Бэнксов, они и посмотреть не смели. — Дейзи тебя не испугалась. И она такая красивая… А ты заметил, какие добрые у неё глаза? И улыбка хорошая… Ну постой же, Рябина!

***

      Облетала и вновь рождалась листва на деревьях; лето сменялось осенью, зима — весной; а семейство Бэнксов упорно мостило дорожки в саду камнями, которыми кидал в них мятежный майя. В Рябиновом смиале появилась молодая хозяйка — у Дейзи были голубые глаза и вздернутый нос в веснушках. А через несколько лет дёрганный, ошалевший от счастья Виго знакомил Спящего с двумя накрепко запелёнутыми кульками.       Майя лениво поглядел на младенцев. Мелочь. Опять ждать придётся. Впрочем, если девчонки пойдут в бабушку, то ожидание может и окупиться… Летя по светлому, застеленному разноцветными половичками коридору смиала, Спящий походя погладил резную дубовую панель стены — теперь он уже мог это сделать. Ощутил покрытые прозрачным лаком завитушки, толкнул руку дальше — и провалился в стену.       Ничего. Он выдержит, он сможет. Не так много и осталось, а терпеть и ждать он умеет как никто другой. К победе должны вести все пути, а не один.       Осенью 1419 года, в месяц халимит, когда небо высокое и синее, а прозрачные паутинки плывут в воздухе под ещё тёплым солнцем, в Шир, сметя заставу дунэдайн у Сарнского брода, ворвались назгулы.