Хроники Таморианы. Обретённая Земля

Миновало двадцать лет после прибытия изгнанников из Погибшей Земли в Приморье. Много вод унесла с тех пор Светлая река в вечношумящее море. Двадцать раз солнце поднималось на вершину неба, щедро даря свое тепло, и снова склонялось вниз, к Кромешному Миру. Каждый год приносил свои перемены: иные - как желанный гость, другие - лучше бы не приходили. Но все они - хорошие и дурные, - скрепляли родство поселенцев с принявшей их землей, делали их теми, кем они и называли себя без тени сомнений - приморянами. На месте их первого становища в долине у берега вырос настоящий поселок из добротно сложенных деревянных жилищ. Вокруг домашнего очага объединялись разраставшиеся семьи. На лугах пасся сильно размножившийся скот. Колосились в поле хлебные колосья. Освоившись немного, приморяне стали сеять лен для одежды, овес и ячмень - на корм скоту. У своего дома каждая семья огораживала землю и растила овощи: капусту, огурцы, репу, лук. Некоторые женщины даже сажали возле дома цветы и находили время ухаживать за ними, будто мало росло цветов в лесу и в поле! Из леса приносили саженцы диких яблонь и вишен, груш, слив. И замечали приморяне, что, выросшие возле человеческого жилья, их плоды становятся крупнее и слаще лесных, как будто нарочно стараются одарить людей. Однако приморяне не только работали на земле, но быстро стали заводить разные ремесла. Они все-таки были уроженцами развитой страны, не хотели довольствоваться самым необходимым, как дикари. Роскошь им была ни к чему на новой земле, но удобной жизни хотелось. И вот, те из них, что раньше владел каким-либо ремеслом, вспоминал его, по мере возможностей заводил нужную утварь, обучал других полезному делу. Не так уж просто было все наладить, на это уходил не один год, но, в конце концов, приморяне ничего не позабыли из навыков своих предков. Они уже не носили круглый год одежду из шкур, как поначалу - из кож и мехов теперь шили только зимнюю верхнюю одежду, а на лето обряжались в лен и шерсть. Почти в каждом доме стоял ткацкий станок, женщины вечерами ткали холсты и пряли шерсть, чтобы одеть весь поселок, затем шили и украшали одежду. Но одеваться приморяне быстро привыкли по-другому, не так, как принято было у их предков. Над придуманными Рутой штанами только поначалу хихикали женщины, а некоторые из мужчин краснели от стыда, выходя на люди в таком виде. Со временем все признали, что удобнее и теплее одежды для Холодных Земель не найти. У мужчин в Приморье было, пожалуй, еще больше работы. Гончары, кожевники, плотники работали, не покладая рук. Их труд нужен был новому народу. Шум мастерских слышался в поселке от зари до зари, и все были к нему привычны. Возле излучины Светлой реки, где раньше росли одни камыши, теперь поставили ветряную мельницу. Когда с моря дул ветер, ее крылья вертелись как живые. А осенью жернова перемалывали зерно на белую, сладковато пахнущую муку. Не приходилось больше приморянам самим молоть зерно на ручных мельницах. Условия жизни меняли быт - это проявлялось не только в одежде. В первую же зиму в каждом дворе поставили баню. Хоть и тяжело было мыться в ней: печь раскалялась так, что не прикоснуться, дым забивался в горло, щипал глаза, от горячего пара можно было потерять сознание. Но как приятно было смыть с себя всю грязь, будто родиться заново! Некоторые удальцы еще и приспособились хлестать себя и друг друга березовыми вениками, причем радостно хохотали от этой пытки... Наученные горьким опытом первой зимы, приморяне с лета косили для скота траву, а затем сушили. Высокие сочные травы было неудобно жать коротким серпом, и приморяне придумали новое приспособление: длинное, с изгибом на конце, лезвие на древке как у копья. Увидев его в первый раз, рыжий Айк пошутил: - Ого, длиной-то как коса моей Винги... да и остротой почти как ее язык!.. Услышали его все косцы, и с тех пор новое приспособление стали называть косой. Она очень облегчила труд приморян. Теперь удавалось накосить достаточно травы, чтобы скот сносно пережил зиму, а от него зависело и благосостояние людей. Теперь на приморских пастбищах носились и били копытами кони, которых объезжали мужчины. Могучие быки опускали голову, подставляя рога под ярмо, коровы давали молоко, а неприхотливые овцы и козы растили шерсть на весь приморский народ. Но самым-то главным, конечно, было, что приморяне на новом месте смогли прижиться, не испытывая ни в чем недостатка и не тоскуя ни о каких чужих краях. Родилось много детей, для которые Приморье было первой и единственной родиной. Редко в каком доме не звучали детские голоса; большую часть новых семей Лада - Богиня Любви щедро благословила потомством. Рута на другой год после приезда родила Ганду сына, Алета. У Оры с Балинуром были сын и две дочери, все черноволосые, смуглые и горячие, как их отец. Арилия родила Нерису, после красавицы Дивы, еще двух дочерей и двух сыновей. Но всех превзошли Айк с Вингой: они нарожали аж восьмерых детей, таких же шумных, немного легкомысленных, бойких на язык, как их родители. В их доме постоянно слышалась веселая разноголосица, будто в гнезде скворцов. Конечно, время шло своим чередом, и двадцать лет - большой срок. Молодое поколение родилось и повзрослело, старшее клонилось к закату. Немало погребальных костров за эти годы вознесли в Ирий души умерших, немало дубов и берез выросли на кладбище. Кто-то погиб на охоте, от зубов хищных зверей, от бивней кабана или рогов огромного дикого быка - тура. Кого-то взяло бурное море. Кто-то умер от болезни или от несчастного случая, - причин было множество. Их провожали в Ирий, и близкие продолжали помнить их, верили, что духи пращуров помогут в трудную минуту. И порой действительно помогали. Когда в доме Илиана, давно взрослого и женатого, ночью из печи выкатился на пол горящий уголек, хозяину явилась во сне бабка Аккея, разбудила его вовремя, пока не начался пожар. И все же население поселка росло. Повзрослевшая молодежь уже приглядывалась друг к другу, играли первые свадьбы. Пока еще все население Приморья обитало в одном поселке близ Белых Скал. Его называли просто "поселком", потому что не было других. Но предприимчивые приморские юноши изучили все окрестности, забираясь в охотничьих походах в самые горы. И, если когда-нибудь в первом поселке станет тесно, часть приморян найдет место, чтобы отселиться. Впрочем, пока об этом не заходило речи. Но Сварт, вождь приморского народа, некогда приведший его сюда, порой загадочно усмехался. Он-то знал, как людей охватывает иногда стремление идти своей дорогой - и тут ничего не сделаешь. Не сдержать, не остановить. Он сам, несмотря на миновавшие годы, еще вовсе не был стариком. До сих пор каждый день работал в своей кузнице возле Светлой реки, и руки его, пожалуй, не стали слабее, чем двадцать лет назад. Спина и плечи тоже оставались прямыми. Лишь на лице, опаленном постоянным кузнечным жаром, годы пробороздили несколько глубоких морщин. Да еще волосы и борода побелели более чем наполовину. Однако сам он еще чувствовал себя молодым. Если бы не отмечал привычный ход времени, дал бы себе не больше тридцати пяти. Ведь Приморская Земля, которую он открыл, теперь принадлежала его народу, и еще столько предстояло сделать здесь! Когда Сварт думал о будущем, у него даже кровь быстрее бежала в жилах. Он бы хотел как можно дольше увидеть, как его народ творит свою новую историю! Но иногда яркие синие глаза его как будто потухали, лицо омрачалось давней неистребимой печалью. И тогда он закрывался от всех в своем доме, и никого не хотел видеть, кроме своего сына, да еще соколицы Аэрин, так и прожившей все эти годы возле него. Сварт так и не женился, хотя в первые годы некоторые женщины сами искали его внимания. Ему не нужны были другие, после Трайи, так и не ступившей на берег Приморской Земли. У него был сын, была семья сестры, был его народ, и еще была уйма обязанностей, - чего желать еще? Женскую работу по дому для вождя выполняла Рута, а позже, как подросла - ее дочь Ильва. Глядя, как подрастает его сын, вскормленный соками Приморской Земли, Сварт любовался им с понятной отцовской гордостью. Уже не мальчик, не парень, но молодой мужчина, статный и крепкий, похожий на него самого в молодости. Правда, к тайному огорчению отца, у Родослава не лежала душа к кузнечному делу. Возле наковальни он скучал, терпя лишь, чтобы не оскорбить отца, а многих тайн старинного мастерства и не стремился усвоить. Человек, что не может разглядеть двадцать пять оттенков железа в горне, в зависимости от накала, никогда не станет настоящим мастером. Гораздо охотнее Родослав работал в поле, а больше всего любил охоту. В любое время года он уходил в лес, то один, то с друзьями. Или уезжали в степь, иногда на много дней. Во время своих охотничьих походов Родослав узнал Приморскую Землю, пожалуй, лучше всех жителей поселка. Его тянуло неизведанное, еще незнакомое другим людям. Когда однажды Сварт невольно пожаловался сестре на увлечения сына, та усмехнулась в ответ: - История повторяется, братец! Ты когда-то ни за что не хотел наследовать отцовскую кузницу, в море ушел с дядей Лоргаром. Что же удивляться, что твой сын хочет приключений? Сварт наклонил голову, признавая справедливость ее слов. - Но я потом все-таки вернулся в отцовскую кузницу, а у Родослава к ней вовсе не лежит душа... Хоть бы он женился поскорей, да внуков дождаться - может, из них который переймет мастерство?.. Но с женитьбой Родослав не спешил, хотя вовсе не имел ничего против. Он приглядывался к хорошеньким приморским девушкам, подмигивал им, когда они попадались навстречу, улыбался всем, но не дружил всерьез ни с одной. Ни разу не чувствовал, чтобы хоть одна из них стала для него не такой, как остальные, чтобы захотелось для нее одной сделать что-нибудь особенное. Он не огорчался, когда они выходили замуж за его приятелей, и ни разу не испытывал сожаления, что сам не оказался на месте жениха. Дальние странствия, опасная охота привлекали юношу больше, чем семья и домашний очаг. Он брал на рогатину медведя и вепря, а однажды убил стрелой пятнистого хищного барса, спустившегося с гор. Его шкуру с тех пор сын вождя стал горделиво носить вместо плаща. Теперь Родославу шла двадцать четвертая весна. Он как раз недавно вернулся из похода и успел помыться и переодеться, потому что наступал праздник - День Весеннего Равноденствия. Длина дня сравнивалась с ночью, теперь наступала настоящая весна! К этому времени приморяне изобрели много новых праздников и обычаев для них. На День Весеннего Равноденствия женщины пекли "жаворонков" - маленькие булочки, слепленные в виде птички, с острым носом, с парой орехов в виде глаз. Ими, по обычаю, угощали всех. - Прилети к нам, Весна, на птичьих крыльях, спой звонкие песни! - приговаривали, видя в выпечке настоящих вестников весны - звонкоголосых полевых жаворонков, что первыми прилетают из Ирия, когда и земля еще не одета. Вечером жители поселка запалили огненное колесо, нарочно сделанное к празднику, высотой в рост человека. Луну назад, на Масленицу, всем народом провожали Зиму, и тоже жгли огонь. На Равноденствие встречают Весну. Огромное огненное колесо означает Ясное Солнце. Сварт добыл огонь трением и поджег просмоленное колесо. Оно быстро вспыхнуло и покатилось по заранее протоптанной дорожке, сыпля искры, под одобрительные возгласы приморян. Считалось, что, чем дальше укатится горящее колесо, тем счастливее будет наступивший год. Оно прогорело насквозь, так что от колеса остался лишь тонкий огненный обруч, и докатилось до пологого берега Светлой, где, задымившись, громко плюхнулось в воду. Приморяне проводили его рукоплесканиями. - Хорошо пошло! На счастье! На здоровье! - На благо народу и Земле Приморской! - гремели пожелания. Молодые парни и девушки, взявшись за руки, закружились в хороводе, воспроизводя движение солнца по небу. Хоровод двигался в правую сторону, всегда только в правую, иначе не могло быть. Само его название означало "Путь Хорса", жизнетворного светила. Родослав не спеша, с независимым видом, подошел к хороводу. Круг разомкнулся, принимая его, и юноша закружился в танце, сперва медленном, а затем все быстрее и быстрее, так что голова могла закружиться. Он был босиком, как и все в хороводе, но что им до того! Ничего, что земля еще прихвачена стылой коркой, и лишь кое-где пробивается первая трава. Тут из-под пяток того и гляди полетят искры, да и все тело прямо горит от быстрого движения, почти бега. Так и должно быть, в участниках хоровода сегодня солнечная сила, ей положено быть ярой, жаркой! Только когда в вихре круговерти совсем закружится голова, а ноги начнут заплетаться, - можно разжать руки, упасть на землю и перевести дух, пока голова и ноги не станут на место. Все быстрей хоровод... В вихре человеческих лиц Родослав узнал девушку, что держала его за правую руку. Дива, старшая дочь Нериса и Арилии! Ее длинные черные волосы разметались в бешеном беге, щеки раскраснелись, глаза горели темным пламенем, высокая грудь порывисто вздымалась, будто сердцу было тесно в ней. Ее ладонь в руке Родослава вспотела. Они переплясали многих, когда уже почти весь хоровод распался. Наконец, и Дива разжала другую руку и покачнулась, как пьяная, не отпуская его. Родослав поддержал ее за плечи, хотя у него самого в голове плыло - не то после хоровода, не то от близости девушки. Он, конечно, знал Диву всю жизнь, но именно потому не приглядывался близко, как и к прочим подругам своей двоюродной сестры Ильвы. Девчонка как девчонка, что еще-то? Ну, родилась в Приморье самой первой, подумаешь! Эту историю он тысячу раз слышал в детства, особенно от ее родителей. Тоже, "чудо" выискалось на всю Приморскую Землю... А теперь вдруг она, встретившись ему в жарком вихре хоровода, показалась удивительно красивой! Красивее, чем пресветлая Лада, чем ее дочь, Леля-Весна, чей приход празднуют сегодня... Нет, если и не красивее - пусть Богини простят его дерзкие мысли! - то, во всяком случае, тот, кто взялся бы изобразить Их, мог бы глядеть на Диву, чтобы ярче представить небесную красоту. "Она и впрямь чудо!" - закружилось у него в голове. Отдохнув, Дива поднялась на ноги, не спеша отпускать его руку. - Ты с кем-нибудь пришел на праздник, Родослав? - спросила она с неожиданным беспокойством. - Нет-нет, я один! Мне торопиться некуда, - заверил он девушку. - Вот хорошо! Тогда... может, погуляешь со мной немножко? - предложила она, обувая свои кожаные сапожки. Родослав внутренне весь возликовал: все складывалось лучше некуда! Девушка, что ему понравилась, сама приглашает на прогулку! Но он сдержался, проговорил невозмутимо, не хуже отца и дяди Ганда: - Если хочешь, пройдемся немного. А куда бы тебе хотелось? Дива показала рукой поодаль от луга, где еще веселилась приморская молодежь, придумывая разные игры. - К березе Маиры. Хочу поглядеть, как там моя ленточка... Маирой звали девушку, погибшую накануне своей свадьбы на третий год жизни в Приморье. ее укусила змея, и никакие лекарства не смогли помочь. По обычаю, ее тело сожгли, а на могиле посадили березку. И она выросла такой изящной и гибкой. без единой шероховатости на гладкой бересте, и так печально кивала ветвями, даже без ветра, что приморянам виделось - душа умершей девушки живет в ней, оплакивает свою прерванную жизнь и своего жениха, вскоре погибшего на рогах тура. Молодые девушки полюбили эту березу, они верили, что Маира, сама не изведав женского счастья, поможет другим его обрести. На ветви березы они каждую весну привязывали ленты. Считалось, что, если в течение десяти дней ветер сорвет ленту, девушка выйдет замуж в тот же год. Береза Маиры трепетала на ветру своими гибкими белыми ветками и развевавшимися на них лентами. Те порхали, как птицы, завязанные каждая на свой лад и в приметном месте, чтобы не было споров - где чья. Дива сразу заметила, что ее ленты нет, та оборвалась целиком. Она звонко рассмеялась, обернувшись к Родославу: - Нет моей ленты! Значит, скоро выйду замуж: Маира не обманет! Юноше стало отчего-то неприятно: если она так радуется будущему замужеству, значит, у нее уже есть кто-то на примете? А зачем тогда позвала его гулять? Мало ли, может, с женихом поссорилась, хочет, чтобы он ревновал?.. И Родослав буркнул, отвернувшись: - И без гадания понятно, что тебе недолго ждать замужества... Она снова рассмеялась, как будто и вправду весенние жаворонки уже распевали вовсю: - А может, я до нынешнего праздника и не думала вовсе о замужестве? А ленту повесила просто по обычаю. И может, мне только сегодня захотелось кого-то представить своим мужем?.. В груди у Родослава вспыхнуло такое пламя, как будто там горело праздничное осеннее колесо. Ему хотелось закричать от радости, чтобы слышали все. Но он заставил себя сдержаться и огляделся по сторонам в притворном недоумении: - И где он, о ком ты говоришь? Дива белозубо улыбнулась: - Тут, совсем недалеко! - и она опять, как в хороводе, протянула юноше руку, маленькую и изящную, хоть и с загрубелой от работы кожей, как у всех приморянок. Тогда Родослав решительно обхватил девушку за плечи и поцеловал, не отпуская долго, пока у обоих не перехватило дыхание. Потом они отстранились, глядя друг на друга с испуганной радостью. Головы у обоих кружились, как во время хоровода, сердце учащенно билось. Тени от священных деревьев удлиннялись, и юноша с девушкой пошли дальше, до самых Белых Скал, что полукругом отделяли долину от моря. Шли и молчали, потому что нужные слова не приходили в голову. Не спрашивать же: "Тебе понравилось?" Это был бы глупый вопрос. Наконец, Дива вынула из холщовой сумочки на поясе булочку-"жаворонка", с орехами вместо глаз и вытянутым клювом. - Съедим вместе, чтобы Весна была скорой, а Солнце - добрым, - предложила она Родославу. - Пусть летит Весна на птичьих крыльях! - пожелал Родослав, откусывая половину. Так они ели вместе, каждый со своей стороны, пока вновь не соприкоснулись губами. Потом они бродили вдвоем, когда уже совсем стемнело, целовались и разговаривали, как будто лишь сегодня встретили друг друга. Оказалось, что в жизни у каждого, вроде бы, происходящей у всех на виду, было о чем рассказать друг другу! Разных историй, то смешных, то тревожных, хватило бы надолго. Им было интересно вместе, и никто из них не хотел так скоро возвращаться к остальным. Вдалеке продолжал веселиться народ, там горели костры, пели песни, славящие весну. А для Родослава с Дивой уже пришла своя весна, на двоих. - Осенью пойдешь за меня замуж? - с надеждой спросил Родослав, пытаясь в лунном свете заглянуть в глаза девушке. Та опустила длинные черные ресницы. - Так сразу и замуж? А не передумаешь? Видела я, как у некоторых бывает: сегодня гуляют с одной, завтра - с другой... Родослав вдруг резко остановился перед ней. Лицо его, окруженное ночными тенями, показалось Диве неузнаваемо серьезным, даже суровым. - Ты мне такого не говори, это не мой обычай! Мой отец любил только одну женщину, и я буду - только одну! Девушка смутилась, ласково положила руки ему на плечи в знак извинения. - Прости! Я верю тебе, - и тихо спросила, так что он еле расслышал: - А ты хорошо помнишь... свою маму?.. Родослав задумался, возвращаясь мысленно к тем годам, окутанным туманной младенческой дымкой, что были до их прихода в Приморье. - Не очень хорошо, - промолвил он со вздохом. - Она была красивой. Светлая и ясная, как лунный свет, отраженный в воде... Помню еще ее голос, а вот о чем она мне рассказывала - позабыл... Но отец столько говорил о ней, что мне кажется - я знал ее всю жизнь... Дива ласково погладила его по руке. - Твой отец не только для тебя был всю жизнь и отцом, и матерью, но и для всех нас! Без него бы не было Приморья. - Это правда, - с гордостью согласился Родослав. - Знаешь, отец уже спрашивал, когда я приведу жену. Он будет рад, когда ты войдешь хозяйкой в наш дом. Диве льстило ухаживание юноши, она желала услышать эти слова, еще когда пришла с ним к березе Маиры. Но природная женская честь требовала не спешить. - Какой ты нетерпеливый, Родослав! Свадьбы все равно играют осенью. Пусть вырастет зерно и созреют ягоды, пчелы соберут мед для свадебной каши. Захочешь жениться не в срок - весь поселок смеяться будет. - Ну, пусть до осени, - согласился Родослав. - А встречаться с тобой пока будем, по вечерам? - По вечерам, после дневных работ? Когда от усталости руки ломит и ноги отваливаются? - проговорила она с лукавством; понятно было, что при желании у молодой девушки хватит сил после работы пойти на свидание. - А я к тебе буду раньше приходить, помогать с коровами и огородом, чтобы успеть быстрей, - пообещал парень. Брови Дивы, черные и пушистые, как полоски соболиного меха, удивленно приподнялись. - О, ну если так... Тогда приходи!.. И они снова целовались - долго, самозабвенно, до боли в губах. Потом незаметно обнаружили, что обогнули всю долину и, замечтавшись, пришли опять к праздничной поляне, где еще играла молодежь, а старшие, сидя или стоя в стороне, беседовали, наблюдая за ними и вспоминая собственную юность. Моложежь на поляне играла в "гори-дуба": выбирали считалкой, кому водить, затем все кидались врассыпную, а водящий догонял и пытался поймать. Понятно, что парни обычно старались ловить девушек, а девушки - парней. Над поляной то и дело разносился звонкий смех. Родослав с Дивой присоединились к игре. Водящим оказался Бельт, сын Балинура. Он пустился бежать за Ильвой, двоюродной сестрой Родослава, и долго гнался за ней, не замечая остальных. Но Ильва, кажется, не хотела, чтобы ее ловили, и увернулась от него, затерявшись в толпе. Тогда раздосадованный Бельт обернулся к случайно оказавшейся рядом Диве. Однако ему не повезло и здесь. Родослав поспешно взял девушку за руку и увел прочь, хоть и не был водящим. Теперь ему совсем не хотелось, чтобы его девушку ловил другой парень, пусть даже в игре. Тем временем старейшины приморского племени беседовали, важно сидя на принесенных из дома лавках. - Не повезло твоему Бельту: Ильва от него сбежала, и Диву увели из-под рук, - не преминул Вирт по-дружески подколоть Балинура. Тот, сильно поседевший, но такой же гордый и вспыльчивый, как в молодости, сделал вид, что его роду такое пренебрежение нипочем. - Подумаешь! Значит, не так уж было нужно! Когда мой сын выберет всерьез, поймает любую, как Аэрин ловит жирного гуся! Возражать ему никто не стал. А неугомонный Вирт обернулся к вождю: - Зато твой Родослав, кажется, уже сделал выбор? Можно его поздравить: Дива очень красивая девушка! Сварт весь вечер молча радовался за сына, сразу догадавшись, что происходит между ним и Дивой. Лишь теперь проговорил: - Да пошлет им счастье светлая Лада! А я любой буду рад, кого полюбит мой сын! - Дива не любая! Она умнее и краше всех девушек, потому что наши Боги благословили ее первой! - капризным тоном воскликнула Арилия, подтолкнув в бок своего немногословного мужа. - Нерис, скажи им! Все наши дети хороши, но Дива лучше всех! - Да, да, милая, конечно! Дива - настоящее чудо, - покорно отозвался Нерис. Глядя на эту пару, каждый про себя понадеялся, что Дива не захочет командовать будущим супругом, как ее мать. Тем временем, несколько старших мужчин заспорили, кто из приморских девушек красивее всех. Одни называли темноволосую Диву, другие - белокурую синеглазую Ильву. Спорили так энергично, что даже начали кричать и размахивать руками. - Дива сама как жаркое солнце! Яркая, сильная! А у Ильвы брови и ресницы такие светлые, будто их нет совсем, кожа бледная, еще и веснушки! - громче всех кричал Талос. - Чем тебе мешают веснушки, а? - возмутился Айк, рыжие волосы и борода у которого даже не то чтобы поседели с возрастом - скорее выцвели до соломенного цвета, как шерсть у старого лиса. - Ильва куда милей и приятней твоей гордячки Дивы! Я бы и сам, если бы опять молодым стал, только о ней бы думал! Заболтавшись, Айк позабыл, что рядом на лавке сидит жена. Она вмиг о себе напомнила увесистым подзатыльником. - Так ты, олух рыжий, если бы помолодел, променял бы меня на девчонку! - воскликнула Винга. - Нет, вы взгляните на него, приморяне! Я этому недоумку посвятила жизнь, родила ему восьмерых детей, а он на старости лет на девчонок заглядывается! Старейшины племени посмеивались, предвкушая одну из забавных домашних сценок, которыми Айк с Вингой скрашивали себе жизнь. Переругиваясь ежедневно по любому поводу, они умудрились ни разу в жизни не поссориться всерьез. Айк замахал руками, как мельница крыльями. - Что ты, что ты, любимая! Я как раз хотел сказать: если бы Боги мне не послали тебя, мог бы думать об Ильве... Просто не успел договорить: язык-то без костей! - А голова без мозгов! - ехидно добавила Винга, меж тем как люди вокруг них уже откровенно покатывались со смеху. Талос обернулся к Ганду, степенно сидевшему на своем месте возле Руты: - Ганд! Ну хоть ты рассуди: кто красивее - твоя дочь или Дива? Ганд давно совершенно поседел: ведь ему и ко времени переселения было больше сорока лет, стало быть, теперь шагнуло за шестьдесят. Но он вовсе не одряхлел; зубы его пожелтели от времени, но все были целы, а мышцы, от пережитых испытаний ставшие крепче дубленой шкуры, до сих пор справлялись с любой работой. И по сей день Ганд помогал Сварту управлять приморянами, умел разобраться в любом, самом запутанном деле, и весь народ уважал его почти наравне с вождем. Теперь Ганд отозвался, усмехнувшись в седые усы: - Мне трудно их сравнивать: Ильва - моя дочь. Да и зачем? Главное, чтобы юноши скорее воздали должное им обеим. Ну да за этим, я верю, дело не станет! С таким пожеланием согласились все. Всю ночь напролет веселились приморяне на праздничной поляне, и костры горели до зари. Ни один человек не ушел домой, не ложился спать. Даже матери с маленькими детьми брали их сюда, чтобы не отлучаться с праздника. Дети постарше, но еще не допущенные в круг молодежи, придумывали свои игры. Шлепая возле ручья Звонца, притока Светлой, они переворачивали камушки, пытались ловить раков в холодной мутной воде, собирали речные ракушки и разглядывали на берегу свои "сокровища". - Ой! Что это? - Каст, сын Илиана, ухватил блестящий желтый камушек, оказавшийся неожиданно тяжелым. Покрутил его так и эдак, но даже при луне видно было, как тот блестит. - Спрошу у вождя, что это такое! В сопровождении ватаги мальчишек и девчонок, он подбежал к Сварту и показал красиво блестевший камушек. Вождь остолбенел, взвесив на ладони "камушек", видимо, принесенный весенним разливом реки. Вместе с ним рассматривали находку и другие старейшины. За золотой самородок, размером с половину детской ладони, в Погибшей Земле могли бы убить не одного человека, и все они еще помнили, как это бывает... - Поиграй им, Каст, но смотри не потеряй, - сказал вождь, отдавая самородок мальчику. - Завтра принеси его мне. Я сделаю из него красивые блестящие украшения для твоей мамы и других женщин. Мальчик забрал свою находку и убежал с прочими детьми. А стерейшины облегченно перевели дух. Приморяне, поселившиеся на краю земли, не знали торговли. Могли обменивать друг у друга меха, или скот, или изделия своих рук, - но и только. Среди них не было богатых и бедных, и сокровища ни к чему в их жизни. Если бы дети нашли ценную меховую шкурку, клубок шерсти, а тем более - кусок железа, взрослые забрали бы находку сразу. Но золото?.. Игрушка для детей или красивое украшение для женщин, вот и вся польза от него!