Хроники Таморианы. Обретённая Земля

По следам людоящеров приморяне дошли до самых подножий могучих гор, туда, где буйно кудрявился лес вечнозеленых низких дубов, можжевельника, смолистых сосен. Здесь их войско нашел Коловул, успевший сбегать на разведку далеко вперед. - Я нашел одно из их зимовий! - объявил оборотень, вынырнув из зарослей. - Людоящеры устроили обширные пещеры там, где под землей бьют горячие ключи. Их там несколько тысяч. На нижних ярусах самки сделали гнезда. Приморяне собрались вокруг оборотня, слушали принесенные им новости, советовались между собой. - А колдуны тоже там? - спросил Ганд. - Нет, они не появлялись возле зимовья. - Это к лучшему; не хотелось бы с ними столкнуться, - пробормотал Талос, и многие приморяне, вслух или про себя, согласились с ним. - Если в пещерах тепло, они ведь могут и не впасть в спячку? - уточнил Сварт. - Значит, придется драться всерьез. - Людоящеры у своих гнездовий свирепее, чем медведица с медвежатами, - сурово подтвердил Коловул. - Для них теперь главное - сохранить свой народ на свете. Их осталось мало... - Мало?! - Родослав нервно засмеялся, вспомнив собравшихся для обряда ящеров - их было, как птиц на побережье. - По сравнению с временами их величия это мало. Ганд, военный вождь, уже принял решение. - Коловул, мы рассчитываем на тебя! Покажи нам пещеры. И обратно выведи, будь добр! - Можно не уточнять, - проворчал оборотень. Большинство приморян одобрили этот замысел. Раз все равно войны не избежать, то почему бы и не напасть на людоящеров в пещерах? Так хотя бы можно из застать врасплох. Сперва изрядно пошумев, поспорив, они согласились идти в пещеры. Лишь один молодой приморянин не кричал и не возражал, но на лице его отразилось глубокое страдание, и он сам как будто отодвинулся от всех, не желая быть среди них. Это был Алет, сын Ганда, и он не смотрел на своего отца. - Не думал, что мы пойдем убивать самок и детенышей, - проговорил он сдавленным голосом. Ганд обернулся к сыну. - Твоя жалость неуместна, Алет! Самки людоящеров вовсе не беззащитны, верно, Коловул? Тот подтвердил, что они не слабее самцов и гораздо свирепее, когда защищают потомство. - Ты сперва одолей хоть одну, прежде чем жалеть! А еще подумай, что будет, если они по весне придут к нам в Белгород Приморский, убьют наших женщин и детей? Ты о матери и сестре подумал? - Я каждый день о них думаю, - Алет стиснул в замок побелевшие пальцы. - Но, отец, ведь и людоящеры могут между собой рассуждать так же! И они верят, что должны нас истребить до последнего человека, чтобы жить самим! - Это вполне понятно: каждый заботится о себе, - без всякого удивления отозвался Ганд. - Но мы - люди, и не со стороны глядим на чужие распри. Сейчас наше время, и людоящеры - наш враг. Не мы начали войну, они напали первыми. На их стороне и численное превосходство, и магия. Мы защищаемся. У войны свои законы. Радуйся, сын, что ты их узнаешь в борьбе с чуждым нам противником, а не с такими же людьми! Губы Алета печально скривились. - А может быть, люди и друг на друга способны идти, не щадя никого, и не видя в других людей? - Все бывает, - нехотя проговорил Ганд. - Мы, старики, помним, как безумный царь Мариан уничтожил Погибшую Землю, выпустив слишком страшные силы, чтобы победить своих врагов - таких же людей. Поэтому и говорю: легче биться с тем, кто на тебя не похож. Так ты с нами, Алет, или вернешься домой? Пристыженный юноша вскинул голову. - Я с вами, отец! Смеяться надо мной никому не позволю. Мне не меньше дорога судьба приморского народа, чем всем вам. Просто мне жаль, что нужно с кем-то сражаться, чтобы жить самим. - Мне тоже жаль, - с теплотой в голосе проговорил Ганд, положив руку на плечо сыну. - Я бы хотел спокойно встретить старость, не тревожась за жену и за вас с Ильвой, хотел бы дождаться внуков. Но у жизни свои законы. Она в этих краях кипела задолго до нас, вот нам и встретился осколок прошлого. Не слезая с коней, отец с сыном крепко обнялись и дальше поехали по лесной тропе бок о бок. Когда Коловул их привел к пологому склону горы, поросшему рододендроном и колючей ежевикой, приморяне не заметили ничего, напоминавшего вход в пещеру. Но оборотень усмехнулся, найдя большой камень, поросший мхом, показал начертанное на нем изображение ящерицы. - Я не зря за ними по кустам крался, в засаде ждал дни напролет, невзирая на снег и дождь! Изучил, где у них вход в подземелье. Оборотень нажал на голову нарисованной ящерице, и поросший мхом камень, казалось, не двигавшийся с места тысячи лет, вдруг мягко отъехал в сторону. В склоне горы отразилось широкое отверстие, куда вполне могли проехать враз трое конных. Родослав подумал, что, если людоящеры берут в зимовье скот, вроде чешуйчатых "коней"-иноходцев или еще покрупнее, то подземелье и должно быть просторным. На поясе у него, в затейливо сделанных ножнах, ждал своего часа Агриков меч. Выехав вперед, Родослав помахал рукой Коловулу, бегущему серым волком. - Мы с тобой и в огне не тонем, и в огне почти не горим! Волколак странно нахмурился, но ничего не сказал. Как только последний приморянин въехал в пещеру, камень-дверь сам собой закрыл вход, став на место. Воины приуныли: им бы хотелось оставить свободный выход, а теперь будто в ловушку попали. Но приходилось ехать дальше, все ниже и ниже, по каменному полу, некогда промытому подземными водами, а затем сглаженному людоящерами - строителями не из последних. Как только стали спускаться, заметили, что в пещере становится гораздо теплее, чем снаружи. Там уже наступала зима, а здесь им пришлось сбросить меховую одежду. Подземные источники создали в пещере тепло вечного лета. - Долго идти до жилых пешер? - поинтересовался Сварт у оборотня. - Долго. Жилые пещеры лежат внизу, а здесь людоящеры только выращивают подземные грибы да охотятся на крупных пещерных грызунов. Да еще купаются в горячем озере. Но мы его обойдем стороной. - Жаль, - заметил Родослав. - Я бы искупался в горячем озере. В другой раз, когда поблизости не будет людоящеров. Путешествие заняло немало времени. В подземных гротах, может быть, нашлось бы на что поглядеть, но воины освещали себе дорогу лишь слабым светом факелов и не глазели по сторонам. Их кони приучились есть бледный мох, растущий на камнях; к счастью, без вреда для себя. Пару раз из переходов выбегали какие-то твари, похожие на огромных бесхвостых крыс со свинью величиной. Марн ловко приколол одну из них копьем, но есть крысу никто не захотел. На привалах довольствовались своими припасами. Разговаривать тоже никому не хотелось, лишь иногда слышались негромкие, отрывистые приказы начальников. И таким образом, все следовали дальше, куда их вел Коловул. В одном из подземных залов спугнули спящих под потолком летучих мышей. Черные, мохнатые крылатые звери с пронзительным писком роем закружились над головами, скаля мелкие, но острые зубки. Но тут Аэрин сорвалась с плеча Сварта и принялась разить летунов клювом и когтями. Соколица металась под сводами пещеры, как стремительная молния, с непостижимой быстротой. Летучие мыши яростно скалились, пытаясь ухватить птицу за крыло, но где им было с ней состязаться! Аэрин умело лавировала, чудом уходя от гибельного столкновения со стеной, а растерзанные мыши, окровавленные, с разорванными крыльями, падали на пол. Только когда последние из них с жалким писком улетели прочь, соколица вернулась на плечо Сварту и уселась с довольным видом. Вождя, уже давно размышлявшего, как бы освятить перед богами их войну против людоящеров, теперь осенило. - Глядите, братья! Аэрин, посланница богов, уже одержала победу! Так и мы одолеем врагов, если попросим в этом подземелье благословения небес! - А как? - поинтересовался Ганд. - Надо было, собственно, это сделать еще под солнцем. Богам лучше молиться днем, на высоком открытом месте... Но на первый раз, надеюсь, они нас простят. Соберите сухой мох, разведем костер! Вскоре в середине обширного подземного зала запылал огонь. Сухой мох горел легко, с треском, светлые языки пламени облизывали каменное небо пещеры. Сварт первым разделся до пояса и шагнул к огню, высоко над головой поднял обнаженный меч. Остальные приморяне повторили за ним, следуя новому, только что рождающемуся обряду. - Ты, Огонь, брат Небесных Богов, ты сродни и Солнцу, и Молнии, - так донеси до них нашу молитву! Перун, сокрушитель нечисти, пусть подарит нам силу и отвагу в бою! Мы пришли. Мы готовы биться. Нам не жаль своей крови! С этими словами Сварт надрезал мечом руку, и алая дымящаяся кровь закапала в огонь. - Победа! - с таким кличем приморские воины, по примеру своего вождя, наносили себе раны на руках, на груди, на лице. Их кровь, смешиваясь, брызгала в огонь и тут же сгорала. Охваченные воодушевлением, они не замечали боли, перестали тревожиться, смогут ли одолеть врага. Сейчас каждый из них был готов биться не на жизнь, а на смерть. Сотни мечей взметнулись, как они, а затем приморяне стали кружиться вокруг костра, и блики пламени заплясали на светлой стали клинков. - Боги видят нас! Победа будет наша! Бельт неистовствовал больше всех. Он начертил мечом на своей груди круг в честь солнца, а на щеках - молнии Перуна, но даже не почувствовал боли. Он прыгал вокруг костра выше других, а меч так и летал в его руках. Он скоро покажет всем, что не зря родился мужчиной! Он вернется героем, заслужив уважение всех сородичей. И может быть, тогда Ильва пожалеет, что отказалась стать его женой. По крайней мере, задумается, так ли была права. А пока у него есть огонь, и кровь, и ярость, делающая мысль быстрой, а тело - могучим и легким, и она восхитительна!.. Не только Бельт переживал такие ощущения. Многие мужчины, молодые и старшие, казались пронизанными пламенем. Опытный Ганд покачал головой, сомневаясь, к добру ли такое воодушевление. Даже Сварт сперва почти испугался, видя, как на глазах меняются его сородичи. Но понял, что боги отозвались на его молитву. Когда приморяне вновь сели на коней, казалось, что вместе с ними в пещеру ворвался морской вихрь. Некоторые даже забыли одеться, помчались навстречу врагу в одних штанах, с пламенеющими на теле свежими ранами. "Дикари, а не потомки великого царства!" - вздохнул про себя Ганд, но тут же одумался: - "Здесь совсем иная страна, иной противник. И, может быть, здесь только так и можно победить?" Мелькнув за поворотом, Коловул вбежал в очередной зал, а навстречу ему выскочили несколько десятков людоящеров. Они были готовы к битве, все в кольчугах из черного железа. И отнюдь не собирались впадать в зимнюю спячку. Взвыв, оборотень сделался волком и кинулся в самую гущу, разя зубами и когтями. Уже гремел по камням стук копыт. Приморское воинство сразу вступило в бой. Первого напавшего людоящера просто отшвырнул прочь скачущий конь, будто щепку. От такого удара ящер уже не поднялся. Может быть, заколдованная кольчуга его и выдержала, но вот ребра под чешуйчатой шкурой - нет. Но уже новые толпы людоящеров выбегали из переходов, бросались в бой, кололи и рубили незащищенных приморян. Страшное, невероятное шипение, заменявшее им речь, повисло в воздухе. Даже когда ящеры умирали, с их раздвоенных языков срывалось только шипение. Ганд видел, как первая линия приморян врезалась в строй противника, как взметнулись их длинные копья, и понадеялся, что им есть что противопоставить людоящерам. Приморяне не носили брони, до прихода чешуйчатых врагов не была нужна, да и не защитила бы от клинков из черного железа. Но приморяне сражались верхом, кроме того, копья у них были длиннее вражеских. Уже кругом, куда ни взгляни, кипело множество поединков. Военачальнику некогда было изучать обстановку: навстречу ему уже летел черный топор в четырехпалых клешнях людоящера. Не теряя времени, Ганд ударил копьем в соединение доспехов на горле, надеясь, что людоящеры застегивают их так же, как люди. Догадка не подвела: людоящер покачнулся, захлебываясь кровью. Но не упал, а повис на поводьях коня, другой рукой все еще пытаясь нащупать нож и ударить. - Получай! - мимо Ганда промчался на белом коне его сын Алет, добив копьем в затылок живучего ящера. - Как ты, отец? - Хорошо, сын! - Ганд проводил юношу взором, полным отцовской гордости, но Алет уже ввязался в новый поединок, и его не слышал. Далеко впереди, ворвавшись в ряды врага, Родослав разил ящеров Агриковым мечом. Силы четырех стихий действовали и в подземелье. Меч, как и прежде, выбирал себе противников, менял вид и способ атаки. То сполохи огня слетали с него, прожигая врага насквозь. То налетевший вихрь или волна отбрасывали прочь сразу многих ящеров, но стихали, как только рядом оказывался кто-то из людей. Родослав видел, что ящеры провожают его горящими от ярости глазами: он был для них самой желанной целью, и одновременно они боялись подступиться к Мечу Стихий. И вот, сын Сварта пустил коня вскачь, приглашая врагов пуститься в погоню. - Эй, жабы болотные! Не достанете! - кричал он, и Агриков меч в его руках сиял раскаленной радугой. - А, вот как! Получай! - зеленая волна пробежала по лезвию, и ящера, что хотел ударить Родослава сзади, пронзили невесть откуда взявшиеся древесные побеги, острые как копья. У Сварта не было, в отличие от сына, волшебного меча, но он и с простым копьем управлялся неплохо. Замечая, когда очередной ящер поднимет оружие, он целил в узкие прорези шлема, где зловеще мерцали холодные глаза с вертикальным зрачком. Или, вздыбив коня, наносил удар сверху, с размаха. При этом, Сварт держался на челе атаки и успевал следить за сражением, иногда подбадривал своих, как подобало вождю. Он видел, как гибнут людоящеры, но гибли и приморяне. Вот молодой воин, старший сын Айка, покачнулся и рухнул с коня - его голова была раздроблена черным топором. А вот отважный Илиан корчится в предсмертных судорогах, и кровь пузырится в широкой длинной ране у него в груди. А рядом... Сварт чуть не взвыл в голос, увидев это. Высокий людоящер, весь в черной броне, сражался с Виртом. На глазах у вождя, ящер обрушил саблю не на приморянина, а на его коня. Тот захрипел и повалился набок, подминая хозяина. Сварт с боевым кличем повернул коня к ним. Он не хотел отдавать им еще и Вирта. Только не Вирта, с которым вместе открыли Холодные Земли, вместе строили корабли и готовили переселение! Вирт, придавленный конской тушей, пытался выбраться, но не мог. И, прежде чем Сварт оказался рядом, ящер уже раскроил ему голову саблей. Вся ненависть Сварта сосредоточилась на одном-единственном противнике, как будто тот заключал в себе всех людоящеров. И он замахнулся копьем с такой силой, что наконечник пронзил шлем из прочного черного железа, и холодная кровь людоящера полилась из всех отверстий шлема. - Благословение богов с нами! - прошептал Сварт с невольным ужасом в первое мгновение. И тут же закричал во весь голос, перекрывая шум сражения: - Благословение богов с нами!.. В следующий миг что-то больно резануло Сварта по шее и плечу. Он ухватился другой рукой за шею коня и, как в тумане, увидел на своем коне, у себя за спиной, хищно скалящегося людоящера. Тот снова поднял нож, с которого еще капала кровь. Прежде чем Сварт успел осознать: это - конец, в ту же самую долю мгновения в лицо ящеру бросилась Аэрин. Выпустив когти, она промчалась над его головой. Казалось, только промчалась - но ящер, ослепленный, закрыл руками окровавленную голову, и сорвался вниз, под копыта коней. С трудом выпрямившись, Сварт проводил ее бледной улыбкой. - Аэрин, посланница богов! Не зря Трайя сделала тебя оберегом!.. А вокруг все яростнее бушевала битва. Здесь видно стало тех, кто во время обряда был отмечен сильнее других. Теперь они сражались, не щадя ни противника, ни себя. Пешие или конные, с оружием или без, они продолжали биться, пока в их телах оставалась хоть капля жизни. Один приморский воин, страшно израненный, трижды поднимался на ноги и вступал в бой, пока ему не отсекли голову. Другой, уже смертельно раненый, ухватил людоящера в охапку и раздавил его в смертельных объятиях, вместе с доспехами из черного железа. Так, по колено в крови, сражались эти избранники богов, к ужасу и восторгу своих сородичей. Бельт был среди них самым сильным, самым яростным. Он колол своим копьем, пока оно не обломилось, наткнувшись на черную кольчугу людоящера. После этого он, вроде бы, поднял секиру возле тела погибшего приморского воина. Все это он помнил, но смутно, как и миг, когда остался без коня. Главное - что секира в его руках разила даже лучше копья. Он почти забыл о доме, о родных, да и Ильва, которой в другой жизни хотел что-то доказать, стала просто именем в глубине памяти, утратившим значение. Теперь для него важен был только сам бой, новая и новая победа над врагами. Бельта ранили уже несколько раз; он чувствовал под кожей ледяное касание железа, видел, как из ран течет кровь, но боли не ощущал, и слабость от потери крови тоже не приходила ни к нему, ни к другим, посвятившим себя битве. Полуобнаженный, весь в крови, красной и черной, словно разрисованный неведомыми знаками, он весь горел испепеляющим пламенем, как в пляске вокруг костра. И, хоть ящеры не думали отступать, а, напротив, смыкали ряды все тесней, Бельт и другие "одаренные" все же проходили сквозь них. Вдруг Аэрин метнулась в один из гротов, вход в который чешуйчатое воинство прикрывало особенно рьяно. Бельт, увидев ее, ринулся туда, укладывая врагов взмахами своей секиры. - Вперед, приморяне! Нас ведут боги! Туда же бросился и Родослав, заменив раненого отца, и Коловул. Собрав тех, кто еще мог сражаться, повернул войско и Ганд. Не дело позволить безумному мальчишке опередить всех. Чем ближе ко входу в заветную пещеру, тем яростнее дрались людоящеры, и не один приморянин пал на самом пороге. Но все-таки они ворвались внутрь. В этом зале было жарче всего, и это не удивительно, учитывая его предназначение. Весь пол был устлан, как подушками, толстым слоем пушистого белого мха. Звуки шагов сразу смолкли здесь. Поодаль, у стен, в углублениях из мха лежали яйца, зеленоватые, будто утиные, но гораздо больше. И над ними заботливо склонялись фигуры людоящеров: переворачивали яйца, перекладывали свежим мхом, с удивительной нежностью прикасались к ним и что-то напевно ворковали, как огромные горлицы. А в некоторых гнездах уже вывелись детеныши, высовысали наружу треугольные пятнистые головы и верещали, почти как летучие мыши. К ним спешили заботливые родительницы, кормили их мелко измельченными кусочками мяса, и тоже что-то приговаривали на своем удивительном языке. Но в следующий миг одна из самок подняла голову и громко свистнула. И тут же все взрослые людоящерицы, как буря, налетели на приморян, сильно вымотанных недавней битвой. Бельт, не помнивший о жизни и смерти, первым бросился в бой. Но огромная самка подсекла его хвостом по ногам, и они, сцепившись, покатились по моховому ковру, терзая друг друга, как только могли. Секиры Бельт лишился почти сразу, зато умудрился достать нож и колоть им, куда придется. Когда же и нож сломался о спинную чешую противницы, он сжал обеими руками ее горло, стараясь задушить, прижимал к полу всем телом. У самки людоящера положение было более выгодным: ее природное оружие было сильней, и теперь она дергала шеей, надеясь освободиться и вцепиться зубами. Тем временем ее когтистые лапы раздирали податливое тело противника. Кровь потоком текла из ран Бельта, но он по-прежнему не чувствовал боли, и крепче сжимал руки. И, наконец, шея людоящерицы хрустнула в его руках, и ее тело обмякло. Оттолкнув поверженного врага, Бельт поднялся на ноги. Привалился было к стене, переводя дух, но, немного придя в себя, опять бросился в битву. Здесь стало ясно, что говорил Коловул о том, что самки людоящеров гораздо свирепее самцов. Самого волколака четыре разъяренных ящерицы ухватили за голову и за лапы, стараясь растерзать на части. Они катались по полу сплошным клубком, из которого порой выныривала то щелкающая зубами волчья морда, то растопыренная лапа. Уже кое-кто из его врагов лишился лап и хвостов, но никто не думал отступить. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не Родослав с Агриковым мечом. Он ударил им сверху вниз, и закружившаяся буря швырнула ящериц с размаху о стену. Оборотню же Меч Стихий не мог причинить вред. Но все равно, Коловул не сразу поднялся на лапы. Обычный человек или зверь, даже самый могучий, погиб бы от таких ран. - Мы почти уже победили, - проговорил оборотень, зализывая рану в плече. - Почти! Но сейчас трудней всего! - и Агриков меч в руках Родослава вспыхнул огнем, обжигая подступающих самок. Если людоящеры-самцы сражались насмерть, то самки и мертвыми не разжимали зубов. Нередко приходилось разжимать мертвой ящерице пасть топором, чтобы вызволить прокушенную, измочаленную руку или ногу ее последнего противника. При виде таких ран опытные воины качали головами и отводили глаза: вряд ли несчастным удастся выжить, воспаления не избежать... Бывало, что и оба противника оставались лежать мертвыми, в странных, изломанных позах, как их застигла смерть. Алет был ранен в бедро, но продолжал сражаться, хотя кровь уже хлюпала в сапоге. Оставшись без коня, он пересел на другого, чей хозяин пал в бою. В гуще общей схватки, юноша увидел, как ящерица опрокинула человека наземь, терзая зубами и когтями. Он ударил ей в спину, с коня. Дернувшись, издыхающая самка свалилась с приморянина. И тут Алет увидел, что его копье пронзило сразу обоих. У умирающего живот был распорот когтями ящерицы, но в груди сочилась кровью рана от его копья. Это был Лоус, один из четырех бывших пленников, спасенных Родославом и Коловулом. Он открыл глаза, увидел бросившегося к нему Алета, и слабо улыбнулся. - Не надо, - прошептал он, увидев, что тот плачет. - Так... быстрей... Все равно мне умирать... - и он закрыл глаза и вытянулся. Алет вытер глаза и с трудом опять забрался на коня. Ничего другого ему не оставалось делать. По крайней мере, пока продолжался бой. До него донесся голос отца. Ганд командовал, собрав всех, кто еще был в силах сражаться. - Это последний удар! - кричал он, пересиливая шипение ящеров. - Или мы, или они! От нас зависит жизнь рода! Ставки были равны. Людоящеры свирепо защищали гнездовья с яйцами и вылупившимися детенышами, - желанное будущее их вымирающего вида. Люди тоже защищали свое будущее, едва укоренившееся в Приморской Земле. Если они погибнут, людоящеры растерзают их жен и детей в Белгороде Приморском, и стена их не загородит. Два времени: "вчера" и "завтра" схлестнулись сегодня в смертельной битве. Долго кипел бой. Белый мох на полу сплошь покраснел и почернел от крови. Мертвых кругом казалось гораздо больше, чем живых. Когда последнее копье вонзилось в глотку последней свирепой и заботливой матери-людоящерице, приморяне уже изнемогали от усталости. Мало кто из них не был ранен. Распаленные битвой люди истребили все до одного яйца и уже родившихся детенышей. Сейчас им было не до жалости. Особенно Бельту и другим "воодушевленным", в которых еще клокотало жестокое упоение битвой. Когда воины стали обрабатывать друг другу раны, они все еще не чувствовали боли. Бельт не вздрогнул, когда ему промывали, а затем зашивали особенно глубокие раны на груди и животе. - Такого еще не было! Тебя чуть не распотрошили, как дичь, а ты ничего не чувствуешь? - удивлялся Талос, обрабатывая его раны. Бельт слабо улыбнулся, лежа на свежей моховой подстилке и глядя, как лекарь соединяет иголкой рваные лоскуты кожи у него на теле. - Теперь только голова кружится от слабости. А боли совсем не замечаю. Талос только развел руками, но сидевший рядом Сварт, раны которого как раз перевязывали лекари, проговорил в ответ: - Не удивляйтесь: боги послали нам силы, чтобы одержать победу! Боевое воодушевление и было их помощью. Бельта и других просто захватило сильней других. Без них мы бы не справились, особенно под конец. Ведь наш противник - не человеческого рода, им многое было дано Великим Ящером. Вот и наши боги посылают нам помощь, чтобы мы могли удержаться в Приморской Земле. Нынче мы одержали большую победу, ослабили племя людоящеров, но вряд ли эта битва будет последней. Здесь были далеко не все ящеры Приморья. И их колдунов не было здесь, иначе исход оказался бы другим. Так что мы выиграли битву, но не войну. И приморянам, несмотря на радость заслуженной победы, пришлось согласиться: обе стороны только измотали друг друга, но еще не решили исход своего противостояния. Оно продолжится, пока лишь неясно, каким именно образом. А в тот день, вскоре после страшной битвы, приморяне перенесли своих раненых к горячему озеру в пещере. Там, пока не узнали другие ящеры, можно было обработать раны и хоть немного отдохнуть, прежде чем выбираться наверх, к солнцу. Вода в озере, пронизанная минеральными солями, была целебной, и был шанс, что даже среди тяжелораненых хотя бы некоторые выживут. Старшие воины, разбиравшиеся в ранах, прижигали их каленым железом, зашивали, перевязывали. Самым тяжело изувеченным пришлось отсечь поврежденные конечности, чтобы была хоть какая-то надежда выжить. Вздыхали про себя: ведь им еще нужно было выдержать дорогу в город. Ладно еще, лошадей после битвы осталось достаточно, чтобы отвезти всех: кони гибли все же реже людей. Можно было даже увезти тела погибших, чтобы хотя бы предать их погребальному огню под открытым небом. Приморянам очень не хотелось бы, чтобы тела их товарищей растащили подземные крысы, или людоящеры, обнаружив побоище, выместили бы на них ненависть к людям. Трупы самих ящеров оставили в пещерах, где они погибли. Рассматривая их, обратили внимание, что самцы и самки внешне почти не различались: такие же сухощавые, мускулистые фигуры, без видимых различий. Ничего женского не было в хвостатых воительницах, если бы не их нежная любовь к своим детенышам. Но размышлять об этом было некогда. Едва отдохнув после битвы, приморяне поспешили домой. Они успокоились, только когда увидели стены Белгорода Приморского, где ждали их семьи.