Хроники Таморианы. Обретённая Земля

Под каменным потолком, опиравшимся на высокие гранитные колонны, тускло мерцали бледно-зеленые мхи, похожие на болотные огоньки. Их призрачное сияние освещало стены и пол из темно-серого, почти черного гранита, сглаженные руками искусных мастеров, переходы, уводящие в подземную глубину. Похоже было на зимовье людоящеров, разоренное приморянами. Да и устроено было по тому же образцу и с той же целью. Но это было уже другое место, не то, где пролилось столько крови людей и ящеров. В середине большого пещерного зала стоял стол, высеченный из камня, как и все здесь. Дерева людоящеры не любили, зато в работе над камнем и металлом достигли поразительных успехов еще в древние счастливые времена, когда Великий Ящер руководил ими, и весь мир принадлежал чешуйчатому племени. На столе лежали какие-то фигурки, вылепленные из глины. Возле стояли двое людоящеров, ведя важную беседу. Судя по росписи металлическими красками, покрывавшей у обоих почти все тело, и по тому, как почтительно стояли поодаль несколько других ящеров, не смея приблизиться, от ожидая повелений, - это были владыки. Двое из троих оставшихся колдунов. У могучего и воинственного Хаст-Саура спинные чешуйки встали дыбом, хвост колотил по земле, когтистые пальцы тянулись сомкнуться на рукояти топора. Но приходилось сдерживаться. - Эти мягкокожие на вид такое ничтожество, что и глядеть не на что, а между тем, никто еще не причинял нам столько зла! Мы еще не отомстили ни за гибель великого Тха-Асса, ни за подлое истребление нашего зимовья! Каждому из нас снятся по ночам разрушенные гнезда, разбитые яйца и мертвые детеныши! - Но мы не можем сейчас отомстить, - скрипучим голосом произнес второй колдун. - Не военным путем. Мы должны сперва восполнить потери. Жизнь каждого ящера ценнее ста мягкокожих. Надо придумать другой способ... - Что бы ты ни придумал, гибель Тха-Асса навсегда ослабит нас! Даже тебе, хитроумный Шаа-Рам, не по силам вернуть его душу из Бездны, - где пребывает величие ящеров, - он ритуальным жестом протянул руки к полу. В желтых хитрых глазах Шаа-Рама мелькнули торжествующие огоньки. - Ты прав, могучий Хаст-Саур, но я видел сквозь свои кристаллы, что несладко нынче и мягкокожим убийцам. Они потеряли четверть своих воинов. Это при том, что боги бесчестно подыгрывают своим любимчикам! Послали им оборотня, Меч Стихий, соколицу - оберег их рода, а теперь еще и деву-лебедь. На что только не пойдут, чтобы руками мягкокожих истребить нас! А мы вынуждены пользоваться лишь остатками древнего магического искусства... Но пока мягкокожие еще не укрепились, мы можем одолеть их! Безусловно, лучше было бы сразиться с ними лицом к лицу, такая победа доставила бы больше всего удовлетворения. - Увы, не можем! Нас все еще много больше, но сперва нужно восстановить потери... - Хаст-Саур поманил лапой одного из стоявших в стороне людоящеров - самку, на шее которой было нарисовано широкое черно-золотое ожерелье, знак ее должности. - Что скажешь нам, Хай-Тиа? Полны ли гнезда яиц, из которых должны вылупиться детеныши? Всего ли достаточно самкам-охранительницам? Распорядительница гнездовья почтительно склонилась перед владыками из Совета Четырех. Впрочем, нет, теперь он сделался Советом Трех, но можно ли к этому привыкнуть, когда на протяжении тысяч поколений их предки знали Совет Четырех?! - Все гнезда полны, повелители! В каждом от десяти до тридцати яиц, зародыши в них кажутся здоровыми. Самки-охранительницы довольны удобством и пропитанием, но они хотят знать: точно ли гнездовья в полной безопасности? Всех беспокоит, как мягкокожим удалось истребить наше прежнее зимовье? Хаст-Саур коснулся рукой священных знаков Великого Ящера, красиво начертанных золотой краской на его широкой груди. - Клянусь этими священными символами: впредь никто из мягкокожих и их союзников не сможет найти даже вход в наши подземные города! Мы допустили страшную ошибку, недооценив их пронырливость, не замаскировали вход как следует. Но теперь самые надежные заклятья охраняют покой наших гнездовий. Так и передай самкам. При самых лучших условиях, когда будущее поколение ящеров станет взрослым? - Через пятнадцать лет, повелитель, не раньше. - Да, не раньше, - вздохнул Хаст-Саур. - И до этого времени мы не можем открыто выступить против мягкокожих. Так сказал Ирс-Таур, я разговаривал с ним. Он говорит, что нам нужен хороший запас, чтобы выжил род ящеров. - Проблема в том, что за эти годы укрепятся и мягкокожие, - проскрипел Шаа-Рам, словно сухое дерево. - Есть другие способы борьбы... Разрушить их жизнь изнутри. Посеять среди них смерть, отчаяние, отнять надежду. Наконец, истребить главных и самых сильных среди них, тех, кто умеет принимать решения и вести других. И сделать это можно, лишь проникнув близко к ним! Хаст-Саур более внимательно поглядел на глиняные фигурки, лежавшие на столе. Они изображали людей и были слеплены с удивительным сходством, в точности повторяли особенности внешности каждого. Только вот на всех были нарочно сделаны разные повреждения: у одного смята голова, у другого отломаны ноги, у кого-то тело пронзала иголка, и из ран сочилась самая настоящая кровь. Шаа-Рам, проследив взгляд своего собрата, гордо приосанился. - Все они начнут действовать, когда я подброшу их в самое обиталище мягкокожих! И я уже нашел способ, как это сделать. Нашел ту, что будет нам полезна, если ей дать то, чего она хочет... - И не побрезгуешь принять облик мягкокожего? - у Хаст-Саура даже надбровные чешуйки побелели от отвращения. - К тому же, в его теле ты станешь уязвим, как мягкокожий, а они довольно-таки непрочные существа. - Во имя Великого Ящера мы не имеем права испытывать брезгливость! Я выдержу все, лишь бы племя мягкокожих навсегда исчезло с Приморского побережья! - Шаа-Рам был исполнен решимости. Хаст-Саур обхватил его за запястья пальцами-клешнями. - Удачи тебе, мой великий собрат! Но все же подумай еще... Может быть, лучше нам позвать на помощь драконов? Как-никак, они - наши старшие братья, тоже созданы Великим Ящером. Их немного, но их мощь такова, что нам и не снилось. - О драконах лучше поговори с Ирс-Тауром. Но я думаю, и он скажет, что сейчас не время, - Шаа-Рам покачал длинной узкой головой. - Драконы сильны, настолько сильны, что могут, не нуждаясь ни в ком, прожить в этом мире, как бы он ни менялся. Если звать их, то лишь для решающей битвы, иначе они вовсе откажутся помогать слишком часто. Старый Ангорион давно уже предпочитает считать свой жемчуг, чем сражаться во имя Великого Ящера... - Так, по-твоему, он предатель? - Хаст-Саур возмущенно ударил хвостом. - Я думал, они бывают лишь среди мягкокожих, но не среди созданий Великого Ящера! - Ну, предатель - слишком громкое слово... Просто драконы никому не служат по-настоящему, даже своему создателю. К тому же, в мире как-никак прошли тысячи лет после свержения Великого Ящера, не забывай! На нашем месте мягкокожие и за пятьдесят лет забыли бы о славе своих предков. И даже драконы стали забывать. Лишь мы умеем хранить верность! - Великий Ящер! - проревели в голос оба колдуна, обратив ладони вниз. Их подчиненные, стоявшие поодаль, повторили этот жест, преданными взорами наблюдая за повелителями и ожидая их приказаний. Приморянка Эльдана, прозванная Серославой, все сильней ощущала неудовлетворенность жизнью. Собственно, это чувство жило, видимо, в ней всегда, таилось подспудно, с самой юности отличая ее от сверстников, среди которых она, казалось бы, вовсе не была обделена судьбой. Она была хороша собой, со своими золотисто-каштановыми, осеннего оттенка, кудрями, светлой кожей, пухлыми яркими губами. Была хорошей ткачихой и умела разбираться в травах. Ее родители были в Погибшей Земле образованными людьми, и единственную дочь научили читать и писать. Но какой-то изъян смолоду крылся в ее душе. Еще в детстве она как будто со стороны глядела на игры своих сверстников, как взрослая, и они казались ей ужасно смешными. И вот, она передразнивала своих подруг, как они смеются и визжат в игре, или мальчишек, игравших вместе в прятки и догонялки. А то чертила угольком на листе бересты своих друзей в нарочито нелепом виде, но так, что сходство все-таки замечалось. Стоило двум приятелям повздорить, стоило одной подруге подложить другой лягушку в корзину для ягод, - назавтра их лица, начертанные углем, увидят все родные. И никто не сомневался, чьих рук это дело. Когда дети стали взрослеть, в Эльдану вовсе будто вселился злой дух. Она, пожалуй, самой первой из девочек почувствовала, что их бывшие приятели по детским играм теперь вызывают новое, совсем особенное притяжение, что от одного жаркого взгляда, бывает, сердце замирает, и становится жутковато и весело. Она хотела, чтобы все юноши видели только ее расцветшую взрослость, и не глядели бы на других девочек, совсем еще детей рядом с ней. Однако, к ее разочарованию, то один, то другой парень, примеченный ею, вскоре начинал встречаться с другими. И Эльдана, наблюдательная и не по возрасту опытная в житейских делах, мстила счастливым парочкам по-своему. Примечала, кто из ее сверстников и даже старших годами в кого влюблен, кто готов признаться, а кто смущается своих чувств и хотел бы скрыть. И вот, она порой, как бы невзначай, выдавала чужую сердечную тайну, да еще когда вокруг было побольше народу. И, пока незадачливая парочка, красная от стыда, мечтала провалиться сквозь землю, Эльдана произносила нараспев: "А что такого-то? Ну все же знают!" Если ей удавалось заметить среди молодежи соперничество в любви, особенно между юношами, то оживлялась вдвойне. Каждого из них уверяла, что девочка, из-за которой они соперничают, влюблена непременно в него, и он должен только быть смелее, чтобы ее завоевать. В результате соперничество превращалось в драку, за которой обычно следовал выговор от старших, а выставленным на посмешище молодым людям потом глядеть друг на друга было стыдно. Эльдана иногда подбирала униженных соперников, но они не задерживались надолго. Может быть, потому что она никого не любила всерьез, а может, запоминали, что ей нельзя доверять. В раздорах между девушками Эльдана также пыталась вмешиваться, предлагая свое посредничество. Но там ей было труднее: девушки лучше знали ее, и несколько раз, сговорившись, устраивали сплетнице трепку. А потом стали просто избегать ее, и она уже ничего не могла от них добиться. Кажется, тогда же острая на язык Ильва прозвала ее Серославой, да так это имя и потянулось во взрослую жизнь. Не очень-то лестное имя - конечно, не черное зло, но и не чистота. То ли серый пепел от пожарища, то ли едкая клубящаяся пыль, то ли туман, в котором дорог не видать и можно заблудиться. Смутная, неясная, ненадежная. Не угадаешь, что надумает сделать... Впрочем, замуж Эльдана все-таки вышла одной из первых среди своих сверстниц. Охотник Варам был на десять лет старше нее, к распрям молодежи не прислушивался, дурной славой девушки не интересовался. Зато любовался ее красотой, а Серослава, если хотела, могла быть ласкова и обходительна. И, в общем-то, была довольна своей жизнью в замужестве, хоть приморяне, по старой памяти, не очень-то охотно с ней водились. У них с Варамом родился сын, жили в полном достатке, по приморским меркам; муж охотился, жена ткала холсты. Но вот Варам погиб от лап людоящеров, и Эльдану будто откинуло назад к мутным потокам ее отрочества. На похоронах - каких похоронах, вместо тела сжигали фигурку из теста, а тела не было, - она толком и не сознавала, что пришла черная, страшная беда ко всем приморянам, выла по себе одной. От тоскливого предчувствия, что ее устроенная жизнь погублена навсегда. Она слушала, что ей тогда обещал вождь: заботиться о ней и о ее сыне, чтобы они не нуждались ни в чем... Молодая вдова кивала в ответ, а самой так и хотелось ехидно спросить при всех: "А все ли ты вспомнил, что бывает нужно безмужней женщине? Кормить, работать, воспитывать мне помогут другие мужчины, а кто мне мужа по ночам заменит, ласками жаркими тешить станет? Ты, может? Так ты уже стар, да и пока моложе был, не очень-то заглядывался на женщин. И откуда только у тебя сын взялся?" Но сдержалась Серослава, научилась к этому времени разбирать, когда и кого жалить своим ехидством. Правда, вождь сдержал слово: несмотря на собственные заботы, которых стало гораздо больше после прихода людоящеров, соплеменники помогали вдове с ребенком. То занесут ей с охоты кусок дичи в обмен на холстину, то починят протекающую крышу, а то отдадут для мальчика что-нибудь из одежды, из которой вырос собственный сын, да поучат сироту держать маленький, по руке, нож, вырезать им по дереву, или пускать из первого лука стрелы без наконечников в стену овина. Только Серославе такой помощи было мало. Днем она благодарила соплеменников за помощь, скромно улыбалась, опуская ночи долу, как подобало порядочной вдове. А по ночам долго вертелась в своей одинокой постели, сбрасывала одеяло, чтобы остудить распаленное тело, вздыхала, кусая губы, чтобы не разбудить сына. Ах, скорей бы срок ее вдовства прошел! Ей слишком не годилось спать одной. Между тем, никто из мужчин не собирался, похоже, свататься к ней. После похода на людоящеров, хоть и победоносного, мужчин вообще поубавилось, и многие из них долго страдали от ран, а за тех, кому повезло, чуть не дрались девушки, - выбирай, хоть какой жених, самых красивых и работящих! Серославы же старались избегать, изучив ее с детства. Она не хотела сдаваться. Разглядывала в старом медном зеркале очертания своего лица и тела - не постарела ли? Но гладкая металлическая поверхность показывала ей пышную красавицу с дерзкими глазами, своим видом зовущую к ласкам. Отсылая сына на ночь к своим родителям, Серослава натиралась мазями из ароматных трав, мыла волосы чабрецом и мятой, чтобы были еще гуще и пышней, чтобы ни один мужчина не проходил мимо, не заглядевшись. А по ночам виделся то один, то другой мужественный красавец, и женщина просыпалась, чувствуя, как бьется от волнения сердце. Особенно один юноша надолго завладел ее воображением - Бельт, сын Балинура. Он давно нравился ей своим неукротимым нравом и мужественной, яркой красотой. А после битвы с людоящерами, где он так доблестно показал себя, Бельта зауважали даже старейшины племени. А о женщинах говорить нечего - Серослава не сомневалась, что каждая из них мечтает сделать его своим мужем или хотя бы любовником. Одна только Ильва умудрилась отвергнуть его и выбрать оборотня! Ильву Серослава, пожалуй, не любила больше всех приморян - сперва за прозвище, данное ей, а теперь еще и за то, что Бельт любил ее. Вот и стала, не поостерегшись, злословить на свадьбе против Ильвы, а затем и против ее родных. И поделом ей - чуть трепку не получила, как в юности. И ведь что толку? Ильва приручила себе оборотня, и брат ее женился, да не на ком-нибудь - на лебединой деве, дочери Стрибога! Ее не примешь за простую смертную, человеческие женщины не бывают так прекрасны. И, что там ни говори о них, да вот у нее-то, Серославы, никого при этом не появится рядом. Только ее сын и вечное одиночество, пока не состарится. И вновь ей отчаянно захотелось, чтобы Бельт был с ней, могучий и страстный, чуть грубоватый в ласках. Он - то, что ей нужно, в этом Серослава была уверена. С ним она станет вновь настоящей женщиной, а не нянькой при ребенке. Лежа ночью на лавке и слушая частый стук дождя по крыше, она воображала его поцелуи и ласки, распаляя свое воображение. Вдруг сквозь шум дождя донесся сильный стук в дверь. И сразу за ним - голос, который она так мечтала услышать: - Эльдана! Эльдана, отвори! Он! Женщина сразу его узнала и убрала метлу, продетую сквозь дверную ручку. Приморяне не знали воровства, потому что никто не владел таким, чего не было у других, и не запирали дверей. Метла в двери означала лишь, что сейчас хозяев лучше не беспокоить. А главным образом отваживала не людей, а нечисть. На улице лил дождь. Серослава зажгла лучинку, и слабый свет ее выхватил высокую стройную фигуру в охотничьем кожухе, мокрые от воды волосы, черные как смоль. В руках Бельт держал убитого зайца. - Вот, с охоты тебе принес! Хотел сперва домой, но там такой дождь, что я сразу к тебе завернул. Позволишь обсушиться? Дом Серославы был вправду по пути из леса, и она ничего не заподозрила. Даже улыбнулась снисходительно: ну какой он мальчишка еще, какие отговорки придумывает, чтобы придти к ней! Она помогла ему сбросить промокший кожух, а за ним и сорочку, вместе со всей прочей одеждой. Крепко обняла за плечи, чувствуя под ладонями еще холодную от дождя кожу. - Иди же ко мне, иди, месяц мой ясный! - зашептала Серослава, увлекая ночного гостя на ложе. - Приходи, когда захочешь, я каждую ночь тебя ждать стану! Та ночь была восхитительной. Бельт оказался именно таким, как ей мечталось: могучим, пылким и в меру грубоватым. Ее Варам тоже был неплох, но все же она его выматывала почти до беспамятства, а тут - сама лежала опустошенная, будто заново родилась. Перед рассветом солнца Бельт покинул ее, сказав: - Завтра ночью опять приду, метлу не выставляй. И молчи, иначе не стану ходить! Не хочу на первых порах, чтобы о нас говорили. Будем встречаться тайно. Серослава, будто охмелевшая от счастья, кивала и улыбалась, готовая повиноваться во всем. Ночью - так ночью, какая разница? Она пока оставит сына пожить у своих родителей, они только рады будут. Женщина не заметила, как ее любовник бросил что-то под лавку, а над входом привязал пестрый пучок змеиного корня. И она не разглядела, куда направился Бельт, покинув ее - так быстро он исчез. Между тем, в Белгороде Приморском стали происходить странные события. После войны с ящерами приморяне вообще тщательно оберегали свои границы, опасаясь мести со стороны врага. Вооруженные отряды то и дело посылались в лес, и уже не только на охоту, как раньше, но прежде всего - выслеживать врагов, если бы тем вздумалось подойти. Да и снаряжались в такие отряды теперь не меньше десяти человек разом, из лучших охотников и воинов. Порой они заставали в лесу и предгорьях одного или нескольких людоящеров, видимо, таких же разведчиков. Тогда обычно следовала короткая, но жестокая вооруженная стычка. Проследить людоящеров никому не удавалось, даже Коловулу. Но внезапно их враги устроили засаду под самым городом! Никто не ожидал такого, а потому и не успел приготовиться. Десяток приморян был окружен в мгновение ока, едва успев схватиться за оружие. На рассвете утром они выехали из города, а парой часов спустя прискакали на взмыленных конях шестеро всадников, покрытые кровью и пылью, ведя в поводу коней, несущих убитых воинов. Родослав, бледный от ярости и отчаяния, показал сородичам на Агриков меч, еще пылающий всеми оттенками радуги. - Только благодаря ему мы смогли выбраться! Людоящеров было, по крайней мере, втрое больше, и все отлично вооружены. Мы насилу прорубились, но четверо воинов погибли. - Никто вас не винит, - произнес Сварт, положив руки на плечи сыну. - Вам устроили западню. Но какая наглость - возле самого города! - Удивительно, как это они узнали, когда поедут разведчики, да в какую сторону! - задумчиво проговорил Ганд. - От владений ящеров до города неблизок путь, значит, заранее готовились. Сварт обменялся с зятем быстрыми взглядами. - Ну, выяснили, должно быть, своими особыми средствами. У них же есть колдуны. А ты думаешь... - его голос охрип и перешел на шепот, - что кто-то из наших помогает ящерам? Нет! Не может быть! - Я ничего не знаю наверняка, - Ганд тоже понизил голос, так что их разговор не слышал никто посторонний. - Но, если бы такое случилось в войске Погибшей Земли - или даже в храмовом, - измену заподозрили бы в первую очередь. Сварт взглянул на небо, где плыло еще высокое, но бледное солнце, осенил себя знаком солнечной колесницы. - Да хранят нас боги от того, чтобы мы стали похожи на войско Погибшей Земли!.. К тому же, это ведь ящеры! Как может человек быть с ними заодно? И они презирают людей... Нет, нет, я не верю!.. Ганд тяжело вздохнул, но не стал спорить. После этого нападения приморяне заперли городские ворота даже на день, а на стенах выставили часовых. Воины, вооружившись, несколько дней прочесывали окрестные леса, разыскивая людоящеров. Но все напрасно - те ударили, растревожили Белгород Приморский, как муравейник, и скрылись. Кругом сделалось тихо. Люди, получив урок, стали гораздо осторожнее. Но надо было и своими повседневными обязанностями заниматься, а вечно в городских стенах не просидишь. Следовало заготовить мясо на зиму, и Сварт сам поехал с большим отрядом в степь, где, по словам Коловула, объявилось стадо огромных диких быков - туров. Что там случилось, в первые мгновения даже вряд ли кто-то понял, так быстро все приняло дурной оборот. Могучий бык, вожак стада, бросился именно на Сварта, будто узнав его среди людей, поднял его на рога вместе с конем и швырнул, как перышко. Вождь приморян упал, придавленный издыхающим конем, а бык обернулся к нему, чтобы забодать и затоптать. Уже потом говорили, что Аэрин метнулась перед глазами тура, и тот, мотнув головой, вонзил оба рога в брюхо коню, не задев Сварта. А в следующий миг Коловул в облике волка повис на огромной морде быка, не давая ему двигаться, а приморские охотники пронзили рогатого великана копьями. Но Сварт, когда его достали из-под туши коня, долго лежал без чувств. У него была сильно разбита голова, сломана нога и несколько ребер. Увидев окровавленного вождя, приморяне испугались, что он мертв. Однако, промыв и перевязав раны, убедились, что он дышит. Родослав приказал отвезти отца на повозке в город. По дороге туда Сварт не приходил в себя, лишь иногда слабо стонал, если колесо попадало в яму или натыкалось на выступающий из земли корень. Когда Родослав внес отца домой, его встретила горько плачущая Дива. И плакала она не только о свекре... - Наш сын заболел! - прорыдала она, указывая на колыбель, откуда доносился тихий болезненный плач. - С самого утра горит в жару, никакие лекарства не помогают. И не только наш - многие дети болеют. Талос говорит: от укусов комаров привязывается лихорадка. Но ведь предзимье сейчас, какие комары? - молодая женщина отерла глаза, принялась готовить лекарства, хватаясь то за одно, то за другое. А ее муж на миг остолбенел и опустил руки, словно налившиеся свинцом... Смятение охватило Белгород Приморский. Каждый чувствовал, что несчастья, сыплющиеся на их головы одно за другим - не случайность, что ими управляет чья-то воля, и никто не мог понять, откуда она исходит. В городе и вправду болели многие дети, особенно самые маленькие - от новорожденных до четырех-пятилетних. Почти в каждом доме, где были дети, слышался их плач, постепенно затихающий. Жестокая лихорадка за несколько дней выматывала все силы, и больные умирали. Уже несколько семей уложили на погребальный костер маленьких сыновей и дочерей. Плач и стоны разносились по Белгороду Приморскому. До одной только Эльданы-Серославы не сразу дошли печальные вести. Она несколько дней прожила как будто в очарованном сне, дожидаясь только ночи, когда к ней придет Бельт. Днем вспоминала его ласки и поцелуи, напевала за работой и ждала следующей ночи, а потом вовсе забывала все на свете, оказавшись в его объятиях. И не заботилась ни о чем. Ее собственный сын, живущий у родителей, был здоров, и Серослава знала, что о нем позаботятся лучше нее. Как-то, утомленная любовными ласками, она упомянула, что отряд Родослава собирается назавтра ехать на разведку. И сказала-то, потому что Бельт недавно вернулся с охоты, и не успел узнать. Он хотел ехать с ними, но Серослава упросила его остаться, потому что не могла уже провести без него ни одной ночи. И он остался, и не попал в засаду; что же в этом плохого?.. Однако мать Серославы все-таки заметила неладное с ней. Придя к дочери в дом, где та жила после смерти мужа, уловила ее непривычную веселость, загадочную усмешку на ее губах и глубокие тени под глазами. И насторожилась. - Ты бы хоть сына своего пришла повидать, для приличия, - заметила она, пока Серослава подавала на стол. - Мы с отцом, конечно, рады ему, да ведь он все равно по тебе скучает, спрашивает: где мама? У вдовы задрожал в руках ухват, которым она доставала пирог из печи. Она знала: если ее сын будет здесь, Бельт не придет на ночь. - Пусть пока у вас поживет. У вас он здоров, может, оттого, что его дух болезни ищет дома, а найти не может, - Серослава быстро соображала. Мать кивнула. Но тут ей на глаза попалась кружка с травяным отваром, имеющим сильный резкий запах. Такой отвар приморские женщины пили, когда не хотели иметь детей. - А это что такое? - сурово спросила мать, подняв кружку. - Полюбовника завела? И таишься с ним от всех, забыв родного сына? Глаза у Серославы испуганно забегали. Хоть стыдиться было, собственно, нечего - двое молодых, свободных людей могли делать что сочтут нужным, - но ей отчего-то сделалось стыдно выставлять свою ночную тайну на дневной свет. - С чего ты взяла, матушка? Это не мое... Меня попросили сварить... - Не ври мне! Я сразу приметила: под глазами синева от недосыпа, а глаза - ну, будто у кошки, что чужую сметану съела! - мать со стуком поставила кружку на Божью Ладонь. - Признавайся, с кем крутишь! Серослава оглянулась по сторонам, но кроме них двоих, никого не было. Смущение сменилось наглостью, она гордо вскинула голову. - Ну, с Бельтом, а что? И никому не говори, если желаешь мне счастья! Когда можно будет, мы сами объявимся. Мать в ответ всплеснула руками, стала бранить дочь еще пуще. - Ой, дура! Ты что, не знаешь, что Бельта сейчас и в городе нет? Уже седьмица, как он ушел с отрядом в дальнюю разведку! Ты точно видела, что с тобой был он? - Как тебя сейчас вижу! - ответила Серослава, не веря ее словам. - Ну так не мог он к тебе ходить! Да у него и невеста есть - рыжая Айра, старшая дочь Айка и Винги. Не иначе как нечисть какая-то к тебе повадилась, приняв облик Бельта! Подумай: не она ли приморянам беды приносит? Серослава замерла спиной к печи, бледная, с горящими глазами. - Нет! Не может быть! - крикнула она. - А ты проверь, - посоветовала мать. - Когда он заснет, сбрызни его ключевой водой с рябиновой веточки и погляди, сложив пальцы кукишем. Если было наваждение какое, пропадет, и увидишь его таким, каков есть. А лучше, конечно, было бы тебе вовсе с ним не связываться. Серослава лихорадочно заметалась по углам, не в силах поверить. Она, как и все приморяне, знала страшные легенды о нечисти, совращающей людей и творящей зло через них. Только ведь легендам мало кто верит, а на своей памяти такого не бывало ни с кем. И почему вдруг именно у нее? - Нет, я не верю! - упрямо повторила она. - И причем тут я? Я никому зла не желала! Просто мне жить хочется, я молодая еще, не могу обходиться... Хлесткая пощечина прервала ее. С изумленным видом она глядела на раскрасневшуюся, разгневанную мать. - Не знаешь ты, дура, без чего вправду не могут обходиться люди! Ты еще маленькой была, когда мы плыли в Приморье, да по пути на кораблях закончилась вода. Тебе мы последние капли отдавали, а сами с отцом три дня не пили. От жажды губы трескались, в горле судороги, внутри все спеклось, а в глазах мутится, видятся водопады, прохладные реки, чаши с водой. Если бы не подхватил нас ветер, не дошли бы до Приморья. Вот мы без воды правду не могли обойтись! А ты просто дурью маешься! Растерянная, пристыженная Серослава молчала, не зная, что делать. Мать поднялась с лавки, направилась к выходу. - Проверь, как я сказала! - тут ее внимание привлекло что-то, висевшее на притолоке. - А это что, никак, змеиный корень? Ну точно, нечисть похозяйничала! Надо его зарыть на пепелище погребального костра, пусть его сила уйдет сквозь землю. Мать ушла, а Серослава осталась, не зная, как ей быть, куда податься, как унять жуткие подозрения. Наконец, взяв кусок вытканного полотна, пошла к дому Балинура. Там хозяйничала одна жена и мать, Ора, замешивая тесто на хлеб; остальные домочадцы куда-то разбрелись. Ора настороженно встретила Серославу, зная, что та заглядывается на ее сына. - Зачем ты пришла? Бельта дома нет, он уже седьмицу как с разведчиками в лесу! Значит, правда! Молодая вдова непроизвольно прижала к груди вытканный холст. - Ой, да зачем мне! Я всего лишь хотела тебе холст обменять на горшочек меда... А по Бельту, верно, есть кому скучать и без меня! Ора смерила гостью хмурым взором, но вынесла ей мед. - Да. У сына с Айрой, по всему видать, на лад идет. Лучше тебе, Серослава, тут не мешаться! Она поблагодарила хозяйку и, совершив обмен, быстро пошла домой. По дороге задумалась: почему, вправду, люди ее не любят? Почему ожидают худшего? Они же не знают еще... А если узнают, пожалуй, не удивятся, а скажут: "Ну, это же Серослава!" Проходя мимо дома, где было двое больных детей, она прислушалась. Женщина, выглянув из дверей, кричала мужу, работавшему во дворе, захлебываясь словами от радости: - Пришли в себя!.. Жар вдруг будто рукой сняло! Когда проснулись, попросили есть, а сейчас опять спят, но уже спокойно, без бреда. Кажется, болезнь отступает! "А мать закопала змеиный корень..." - подумала Серослава, возвращаясь домой. К горлу ей подкатывала горечь, плечи придавила неимоверная тяжесть. Ей еще хотелось верить в случайную цепь совпадений, но в душе уже все раздирало железными когтями, кровоточило, обжигало, так что хотелось выть волком, пойманным в капкан. Не зная, чем занять до ночи свои руки, она подмела пол. Той самой метлой, которой больше не закрывала дверь от нечисти... И вот, из одного угла выкатились глиняные фигурки. Женщина узнала Родослава, пронзенного иголкой, Сварта, всего изломанного. Вот, значит, как... Злые чары наводились отсюда, только обереги превозмогли их, не дали совершиться непоправимому. И о том, когда Родослав собирается в путь, ведь она сказала... этому!.. Ожидая прихода ночного гостя, она вымылась и украсилась, как обычно. Он не должен ничего заподозрить. А потом приготовила сильнейший отвар сон-травы, надеясь, что подействует как надо. В легендах, нечисть в человеческом облике становится уязвимой, как человек. Время тянулось томительно. Она и боялась встретить его, и еще больше боялась - что он разгадает ее и не придет. Но он пришел. В облике Бельта, настолько похож, что Серослава чуть не позабыла обо всем. Вошел без стука в дом покорной ему женщины, не защищенный метлой. Она подала ему чашу со снотворным, сдобренным ароматной мятой и приправленный медом, чтобы не было ни запаха, ни вкуса. Боялась: выпьет или нет? Он выпил, и почти сразу стал клониться на лавке, заваливаясь набок. Серослава подождала, пока он заснет окончательно. Потом, как советовала мать, сбрызнула его водой с рябиновой веточки и взглянула, протерев оба глаза кукишем. И увидела... Ящер, покрытый темной чешуей, испещренной знаками, спокойно спал там, где только что лежал Бельт. Жесткое сухощавое тело вытянулось во всю длину, зубчатый хвост свисал на пол. Длинная плоская голова чуть запрокинулась, белые, как у птиц, веки сомкнулись, когтистые лапы вытянулись. Серослава зажала рот, сдерживая приступ тошноты. Сердце прыгало у самого ее горла, ноги подкосились. Когда в мышцы вернулась сила, она схватила в углу топор. И ударила с размаху туда, где должна быть его голова. Руки и плечи сами пошли вниз, как будто помимо сознания знали, что делать. Потом она долго лежала на полу, всхлипывала и пила холодную воду прямо из кадушки, как собака. Прошла целая вечность, прежде чем она решилась взглянуть в ту сторону. Труп ящера с перерубленной шеей лежал в том же положении, заливая все вокруг черной кровью. А Серослава лишь теперь задумалась, что делать дальше. Собственно говоря, выбора у нее нет. Сородичи, конечно, казнят ее. Может быть, забросают камнями, как, говорят, казнили в Погибшей Земле государственных изменников. Ведь по ее вине погибли несколько воинов и детей, чудом не погибли вождь и его сын. И ничего не скроешь, в Белгороде Приморском все происходит на глазах у всех. За поясом у ящера лежала еще одна фигурка, изображавшая Ганда, но с отломанной головой. Женщина исправила повреждения, как и на двух других, и положила фигурки на стол. Пусть те, кто найдет их, поймут все правильно... ...А может, ее все-таки оправдают? Признают, что она смыла свою вину кровью колдуна? Ну и что в этом случае - одиночество среди людей, медленное старение, вечная неудовлетворенность. Уж теперь-то точно любой мужчина побрезгует прикоснуться к ней. Да она сама себе противна, стоит ей вспомнить объятия этого... этой жуткой твари! Нет, лучше она уйдет сама. Родители позаботятся о ее сыне. Достав бересту и чернила из морских раковин, она начала писать все, как было, не скрывая ничего. Ей нужно было, чтобы приморяне узнали правду. Когда письмо было закончено, Серослава до дна осушила чашу настоя сон-травы. Она сразу приготовила на двоих. Настой был очень крепким и, может быть, ему бы и его одного хватило, чтобы не проснуться. Но вдруг на ящера, хоть и в человеческом теле, не подействовало бы?.. Выпив его, Эльдана, прозванная Серославой, соскользнула на пол и покинула землю, где не умела быть удовлетворенной жизнью. Поутру соседи, услышав мычание недоенной коровы, вошли в дом ко вдове. И застыли, увидев жуткую и невероятную картину: обезглавленного людоящера в постели, мертвую хозяйку дома на полу, а на столе - исчерченную бересту и глиняных кукол. Вскоре собрались почти все приморяне. Стали по-своему толковать о случившемся. Родители умершей не подымали глаз, хоть их вовсе никто не думал винить. - Все же она искупила свою вину. А ее смерть избавляет нас от проблемы: как судить ее за все, что случилось с ее помощью, хоть и невольной, - с трудом проговорил Сварт, только что поднявшийся с постели и морщившийся от боли, опираясь на плечи сына. Балинур, отец Бельта, выразился резче и непреклоннее: - Нашкодила - и сбежала, пока мы ее сами не вывели за ушко да на солнышко!.. Ладно, ящера мы зарыли, пусть его дух идет в Бездну! А ее куда?.. - Сложить погребальный костер! Какой бы ни была ее жизнь, но умереть сумела с честью! - произнес Сварт, бледнея от боли в сломанных ребрах. Вскоре возле умерщей остались только ее родители. Остальные приморяне расходились прочь, беседуя между собой: кто же прав, чего больше в самоубийстве Серославы - честь или трусости?