Боулдер, штат Колорадо

Hans Zimmer — Time

Возвращаться домой страшно. Едва Ральф садится в самолёт, пульс начинает зашкаливать. Он бы свалил тревогу на аэрофобию, но проблема одна — летать Ральф не боится. Для успокоения нервов он закидывается двумя таблетками снотворного и прикрывает глаза бейсболкой под шум заводящихся двигателей и просьбы «пристегнуться», льющейся из динамиков. «Ты со всем справишься, я точно знаю», — прокручивает снова и снова напутственные слова Ванды в голове и пытается настроиться на её правду. Верит она в него на самом деле либо же поддерживает ради приличия Ральф утверждать не берётся, но искренне бережёт эти моменты близости внутри себя. Держится… благодаря им. Самолёт набирает высоту, и Ральф врубает плеер, рассматривая облака и удаляющуюся землю в иллюминатор. Здесь в небе ещё можно расслабиться, но когда он вступит на трап, а после окажется в суде, смотря в лицо убийцам отца (пусть и через экран ноутбука), всё изменится до неузнаваемости. Ральф не уверен, что готов к этому дерьму. Разве к такому можно подготовиться? Ответ неутешителен, остаётся лишь одно — собрать себя в кучу и сделать то, что должен. «Пап, они сядут — других вариантов нет». Снотворное вырубает минут через сорок незаметно. Весь перелёт из Денвера в Вашингтон Ральф спит без снов и кошмаров. * Джимми встречает Ральфа в аэропорту лично, без обязательных к сопровождению федеральных маршалов. Ральф удивлён, но не сильно — ФБР, как ни крути, некоторые юридические проволочки может опустить, если это необходимо. В данном случае Джимми пользуется своим положением и правила нарушает, не нарушая их, — парадокс да и только. Ральф же остаётся доволен, потому что насмотреться на конвой ещё придётся. — Рад видеть, Ральф, — Джимми жмёт руку и кивает в сторону выхода, — поехали перекусим. Еда в этих рейсах оставляет желать лучшего. — Привет, Джимми, — здоровается Ральф, уточняя, — всё-таки сбагрил их? — Ну, чего не сделаешь ради ценного свидетеля. Впрочем, это ненадолго — квартиру они будут караулить круглосуточно, уж извини. Они выходят на улицу, Ральф глубоко вдыхает воздух родного Вашингтона и на мгновение останавливается, чтобы насладиться этим моментом. Дом. — Скучал? — утоняет Джимми, и Ральф кивает, запоминая вечерние сумерки, которые раньше не ценил, а теперь… — Ты и представить не можешь насколько, — он поджимает губы и переводит тему на более насущную. — Так что там с маршалами? — Говорю, будут караулить квартиру, пока ты будешь здесь и, конечно, сопровождать в суд. Садись, — Джимми снимает сигнализацию и заводит машину. Ральф кидает сумку с вещами на заднее сидение и пристёгивается — всё-таки рядом федерал, а не кореш с соседнего дома, нужно вести себя соответственно. — Макдональдс или кфс? — Мак, мужик. Всё готов отдать за бигмак и колу. — Поддержу. Ральф всю дорогу молчит, и Джимми к нему не лезет. Ральф благодарен за понимание — ему действительно необходимо попялиться в окно, вобрать в себя этот город, запомнить его таким цветущим и пышущим жизнью, каким-то образом продолжающим существовать и дальше, но уже без него самого. Знакомые улицы и неоновые вывески навевают грусть, но светлую и тёплую, почти не рвущую сердце на куски. Когда они забирают заказ и останавливаются на парковке вдали от других машин, Ральф усмехается и похлопывает Ву по плечу. — Спасибо за экскурсию, Джимми. Не знаю, чего это стоило, но спасибо. Ву протягивает ему колу со льдом и улыбается, пожимая плечами: — Парочка звонков и один спор с начальством, так что не бери в голову. Как Боулдер? Ванда, как ассоциация, для ответа явно не подходит, поэтому Ральф ограничивается общими данными, которые Джимми знать не запрещено. — Отличный городок в отличие от Вествью, — Джимми меняется в лице, но Ральф тут же миролюбиво продолжает. — Нет, правда, лучше, и дело не в магических приколах. Я устроился в студию звукозаписи, преподаю на гитаре, в общем, как и хотел, ударился в музыку. Мечты сбываются. — Просто человек-позитив. Похвально. — А что ещё остаётся? — Ральф кусает бургер и закатывает глаза от удовольствия, с набитым ртом сообщая важную информацию. — Даю голову на отсечение — только в Вашингтоне делают такие классные бигмаки. Но, в сторону риторику — лучше расскажи, что сейчас происходит в деле? Защита сильная, прокурор вытягивает или не справляется? — делает несколько спешных глотков колы и пулемётом продолжает. — Присяжные, что с ними? Хорошо, что меня оставили напоследок, я уверен, что именно это повлияет на их решение. По крайней мере, должно. Джимми перемешивает кофе и задумчиво протягивает: — Мой человек наблюдал за процессом и сказал, что прокурор добьёт присяжных тобой, но я всё равно не уверен, что заказчик сядет надолго. Ты сам знаешь, это — влиятельное дерьмо, и такие, как он, всегда находят выходы. Поэтому будь готов к такому исходу сразу. Ральф ставит колу в подстаканник и медленно оборачивается к Ву. В голосе его сталь, твёрдость и вселенская усталость. — Я знаю. Мне просто нужно, чтобы он был наказан хоть как-то. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ему дали больший срок. — Присяжные, — со знанием дела кивает Джимми. — Присяжные, — соглашается Ральф, — мой звёздный час. — Ну, надеюсь ты не зря учился на адвоката, — усмехается Джимми и закидывает наггетс в рот. — Я тоже надеюсь, — ситуации далеко до комичности, но Ральф смеётся — так проще жить, так легче справиться с болью. Боли много — в ней можно потонуть, но избирать такие лёгкие пути Ральф не намерен. Нужно вершить правосудие, нужно выстраивать свою судьбу из осколков, нужно быть сильным. Отец бы хотел этого, мама бы хотела этого, и кто Ральф такой, чтобы сдаваться перед превратностями судьбы и опускать руки. Время за разговором пролетает быстро: они не друзья, но искреннюю отзывчивость и помощь Джимми Ральф ценит высоко и старается отплачивать добром. В мире не часто встретишь таких людей, и разбрасываться ими — значит прослыть идиотом. Ральф в идиоты не записывался, поэтому перед квартирой в Колумбия-Хайтс он крепко пожимает руку Ву и рапортует: — Никаких вылазок в город, никаких выходок, угрожающих моей жизни, маршалы Форд и Кьюсак — мои лучшие друзья до окончания дела. — Молодец, — одобрительно отвечает Джимми, передавая ключи от квартиры. — Если что, мой телефон доступен круглосуточно. Удачи в суде, Эван. — Эван, — эхом повторяет он собственное имя и надеется, что Ву не заметил, как предательски дрогнули его губы. — Спасибо за всё, мужик. — Давай, порви их там. — Непременно. Уходит в сторону дома опустошённым, но верящим в себя. Квартира № 16 темна и неприветлива, но Ральфу плевать — начало положено. Он у цели. Он на финишной прямой. Осталось немного. Валится на продавленный диван, щёлкает пультом и рассеянно смотрит за боевыми приёмами Стивена Сигала. Вибрация телефона в кармане выводит из анабиоза — Ральф улыбается ещё до того, как читает сообщение. Хватает имени отправителя. — Ванда, — шепчет себе под нос и прижимает телефон к груди. Прикидываться идиотом перед самим собой надоедает — сердце колотится слишком… показательно, демонстрируя Ральфу правду, от которой не скрыться. Осталось только узнать, что с этой правдой делать. * Все дни в Вашингтоне Ральфу снятся кошмары, и на четвертые сутки он видит в отражении уставшего и злого человека, готового к вендетте. И это — впервые в жизни — замечательно, потому что судный день наступает сейчас. — Сделай это, — сквозь зубы цедит он, с удовлетворением замечая, как в чёрных глазах вспыхивает праведный огонь контролируемой им ярости. Смотрит на себя ещё несколько долгих секунд, быстро умывается холодной водой, поправляет чёлку и галстук и выходит из туалета, вместе с маршалом Фордом направляясь в небольшой кабинет для дачи свидетельских показаний. — Готов? — у Форда проницательный взгляд, хриплый голос от постоянного курения красного мальборо и закалка старого вояки. Ральфу рядом с ним и не по себе и безопасно одновременно. — Да, готов, — вместо скребущегося на кончике языка «капец вы грозный мужик» отзывается Ральф и упирается взглядом в экран ноутбука, где его внимание тут же приковывают два ублюдка, забравшие жизнь отца, а, вместе с этим, и его — Эвана — жизнь. Но если Эван как-то справляется, привыкая быть Ральфом, то отец уже никогда… Голова резко начинает гудеть, и он хватает со стола бутылку воды и осушает добрую половину. Нужно взять себя в руки, но эти руки сами собой сжимаются до белых костяшек, как и челюсть, едва не треща от давления. Ральф представлял все свои реакции в красках, но представлять и испытывать — вещи кардинально отличные друг от друга. То, что творится сейчас внутри, не идёт в сравнение ни с чем придуманным им до этого дня. Боль, страх, злость и ненависть настолько сильны, что заставить себя сидеть на месте равняется самоубийству. — Начинайте уже, твою мать, — ловит на себе укорительный взгляд маршала, кивающего на микрофон перед ним, и начинает тереть лоб до ожога. Нервы, как оказывается на деле, у Ральфа ни к чёрту, но эта мысль быстро потухает в сознании, когда в зал заходит судья и объявляет начало заседания. Обдаёт холодом, будто попал в морозильную камеру, но именно это и отрезвляет. Ральф находит в себе силы и концентрируется на происходящем. Эмоции задвигает на задний план — ещё будет время поддаться порыву, но сейчас нужны здравомыслие и полная отдача делу. Ральф глубоко вздыхает и погружается в свой персональный ад с головой. Подонки должны быть наказаны, и если цена этому его нервы, оголённые чувства и затопляющая всё боль, то Ральф согласен. Был и будет. Вариантов нет. * — Присяжные удаляются для вынесения вердикта по делу об убийстве Эрика Леншерра, — сухо возглашает судья, и Ральф вздрагивает. Показания позади, терять больше нечего. Свою душу час назад он вывернул наизнанку перед двадцатью незнакомцами, некоторые из которых должны были решить, хватит ли его слов для обвинения или же недостаточно стать свидетелем убийства родного отца, чтобы этих мразей наказали по всей строгости. Ральф не гадает — всё сделано, отныне жизнь его в руках присяжных. Судья монотонно продолжает. — Вы должны стремиться к принятию единогласного решения. Если по истечении трёх часов вы не пришли к единогласному решению, вы приступаете к формированию ответов на основании большинства голосов. Объявляю перерыв до семнадцати часов. Ральф обессиленно припадает головой на стол. Осталось немного и нужно крепиться — быть готовым к худшему. Адвокат, защищающий эти куска дерьма, заставляет Ральфа усомниться: что ни говори, но этот гад отрабатывает свою оплату как надо. Впрочем, есть и плюс — отвращение к адвокатской работе Ральф теперь испытывает без привычного чувства вины. Если бы ему пришлось ради денег защищать подобных людей, то он лучше бы сгорел на месте. — Мистер Боунер? — М-м? — Можете остаться здесь. Обед организуют, — Форд крутит в руках зажигалку и понимающе кивает. — Спасибо, было бы отлично. Меньше мороки с моим сокрытием, — Ральф вспоминает, какими окольными путями его везли и заводили в здание суда, и морщится. Конечно, он безмерно благодарен государству за свою безопасность, но повторить сейчас подобное не готов. Ещё успеет скрыться — из суда, рано или поздно, выйти придётся. Форд почти оказывается за дверью, когда Ральф от отчаяния спрашивает. — Мистер Форд… Что вы думаете насчёт?.. Форд останавливается и пару секунд буравит Ральфа взглядом. — Я думаю, что суд будет на вашей стороне. Доказательства неоспоримые, а ваша речь… Вы тронули всех, — эти слова греют сердце, и Ральф искренне благодарен. — Соболезную. — Спасибо, — уголки губ дёргаются, но улыбнуться не удаётся. Дверь за Фордом закрывается на ключ, и Ральф переводит дыхание, расслабляя галстук и вновь прокручивая слова, сказанные под присягой. Если он в чём-то не дожал, то эта ошибка станет роковой и будет преследовать до конца жизни. На улице цветёт весна, родной город зеленеет, пульсирует жизнью, а он, замкнутый в небольшом кабинете, смотрит в окно и терпеливо ждёт часа икс. Ральф молится про себя всем известным и неизвестным богам о том, чтобы присяжные сделали правильный выбор. Если они скажут заветное «виновны», то… будет возможно всё. Форд приносит обед, и Ральф съедает его, не чувствуя ни вкуса, ни аппетита. Время тянется невыносимо медленно, и даже интернет-скроллинг не приносит ничего, кроме ощущения тяжести в области груди. Новости, все как одна, откровенно хреновые, и у Ральфа возникает несколько вопросов к журналистам, первый из которых звучит весьма прозаично: «Какого хрена вы нагнетаете?». Мир и так потерял слишком много — оставшимся людям пришлось ой как не сладко после щелчка Таноса, — так зачем добивать его подобным образом? Ральф, увы, знает ответы: бывшая подружка, учащаяся на пиаре, много рассказывала о рычагах давления СМИ на людей, и сейчас, кажется, Ральф именно на один из них и ведётся, со злостью нажимая на экран блокировки. Когда нервы снова начинают сдавать, дверь кабинета распахивается. — Нужно подключить вас — присяжные приняли решение, — рапортует помощник секретаря, быстро щёлкая по кнопкам ноутбука. Сердце Ральфа даёт сбой и разгоняется до предела. Он ищет понимания у маршала, и тот многозначительно поджимает губы. — Почему так быстро? Прошло полтора часа, — Ральф в замешательстве и, кажется, ещё немного и упадёт в обморок. Он напоминает себе, что это частая практика и что ему повезло — не нужно ждать днями, неделями и месяцами вердикта, но легче не становится. — Мистер Леншерр, — секретарь запинается, но тут же поправляет себя, — простите, мистер Боунер, успокойтесь. Видимо, они быстро сошлись в одном мнении. В данном случае это хорошо. — Надеюсь, — Ральф присаживается на стул и, не моргая, смотрит в экран. Судья открывает заседание — ногти впиваются в кожу ладоней до боли. Судья забирает конверт — в голове пустота. Судья оглашает вердикт — плечи судорожно вздрагивают, как от удара хлыстом. Ральф закрывает глаза и плачет, как ребёнок. — Спасибо, господи… Спасибо, — растирает слёзы по лицу и оборачивается к Форду, который ухмыляется ему и по-отцовски треплет за плечо. — Молодчина, мистер Боунер, ты их засадил. «Виновны, десять и семь лет, единогласным решением», — Ральф заорал бы во всю глотку, но всему своё время. Сейчас — собирать себя по кускам, обнимать от всей души ворчащего Форда, смотреть на мир вокруг ошалелым взглядом и заново учиться жить. Теперь — можно. Теперь — заслужил. * Пять гудков, длиною в вечность, какие-то помехи и её бездонные глаза на половину экрана. Слёзы снова застилают глаза, но Ральфу плевать. Она поймёт его лучше, чем кто-либо на этом свете. И она понимает, когда прижимает руку к своим губам и тихо говорит: — Ты победил. Получилось. Ральф смеётся и быстро-быстро кивает головой. Кажется, она начинает плакать ещё раньше, чем он, и впервые в жизни Ральф не хочет успокаивать ни себя, ни её — слёзы счастья, чёрт побери, не такие уж частые гости на их празднике жизни, так пускай льются сколько нужно. Сегодня можно всё. — Да. Получилось. — Жаль, я не могу тебя обнять, — поправляет свой дурацкий хвостик и улыбается глазами. Сердце от неё трещит и ходит ходуном в груди. На такое количество счастья Ральф не рассчитывал. — А я всё равно чувствую, — откровенно отвечает он и переходит черту окончательно и бесповоротно, целуя два пальца и приближая к экрану. Ответит она или нет — без разницы, потому что теперь он готов ко всему. Что-то подсказывает, что Ванда не сделает шаг назад. Она опускает взгляд — смущается, и Ральфу хватает. Хватает, чтобы не отступить. — Я так соскучился, если бы ты только знала. — Так приезжай скорее, — стирает слёзы и многозначительно поднимает брови. — Устроим вечеринку? Сыграю все песни, что захочешь, куплю всю пиццу в городе, — Ральф берёт паузу и добивает самым важным. — Весь бланк твой. — О, ты не оставил мне выбора, — с наигранной грустью тянет Ванда, но тут же стирает любые сомнения одной фразой. — Это будет самая крутая вечеринка из всех. Ральф ещё немного рассказывает о Вашингтоне, Джимми и Форде, совсем ничего о суде и желает Ванде добрых снов. Отключается, врубает телек на каком-то музыкальном канале и пьёт пиво полночи, чувствуя себя катастрофически, нереально счастливым по всем статьям. — У меня получилось, пап. У меня, твою мать, получилось. Ральф не верит в духов, но разряд молнии за окном принимает за необходимое отцовское «да».