Боулдер, штат Колорадо

Kodaline — Follow Your Fire

Def Leppard — Women

Боулдер залит солнечными лучами: весна наполняет улицы ароматом кофе в стаканчиках студентов, распускающейся зеленью деревьев, смехом детей, катающихся на велосипедах и самокатах, парочками, держащимися за руки и улыбающимися друг другу. Весна приносит в город любовь и жизнь — Ванда чувствует пульсацию энергии на кончиках пальцев, мягко выпускает алые линии и зачарованно смотрит на магию, искрящуюся на солнце. Разрушительная красота, способная снести с лица планеты всё, что ей заблагорассудится, сейчас нежна и покорна — управляема. Лай собаки вдалеке заставляет прекратить маленькое шоу, устроенное самой себе, и Ванда движением руки штрихи стирает, будто никогда их и не было. Ожидание волнительно. И пусть Ванда изо всех сил старается не подавать виду, но внутренний голос с упрямством повторяет: «Ты боишься его видеть, потому что… так хочешь его видеть». Она щурится от пронзительной мысли, от своих глаз в отражении зеркала заднего вида скрывается за солнцезащитными очками и твердым шагом идёт в сторону озера. На берегу берёт горстку камушков и бесцельно бросает в гладь воды, наблюдая за маленькими кругами, расходящимися тут и там. В детстве они с Пьетро часто бегали к реке и устраивали соревнование «кто дальше кинет камень». Победителем почти во всех случаях выходил брат, и Ванда злилась, однажды даже стукнула его кулаком в плечо, а после извинялась, ходя за ним как тень полдня, пока он дулся и показательно потирал больное место. Это было так давно, а в памяти сохранилось так чётко и ярко — так живо. Ванда отдала бы многое, чтобы проиграть Пьетро ещё один раз, но их время украли пули, застрявшие в его груди — в её же сердце. Камни градом падают в воду и тонут. Ванда отряхивает руки, берёт телефон, чтобы глянуть время, и в тот же момент слышит звук шин по гравию. Оборачивается, и все тяжёлые мысли уходят на второй план — красный пикап Ральфа, как и всегда, сияет чистотой и блеском, а он сам, кажется, улыбается, высовывая руку из окна в знак приветствия. Сердце предательски стучит в груди, и стоило бы проигнорировать, оставить без внимания, спрятать в закоулках сознания, но Ванда замечает и делает шаг вперёд. — И зачем я, придурок, взял машину, а? — кричит Ральф издали, кивая на её вмиг поблекший на фоне пикапа внедорожник. Ванда в ответ пожимает плечами и смеётся. Ему требуется лишь несколько мгновений на то, чтобы заставить её светиться. Так просто Ральфу даётся то, что Ванде не по силам, — за это хочется держаться крепче. И Ванда держится, иначе бы упала на самом деле, — Ральф хватает её в охапку и кружит в своих объятиях. Она прижимается в ответ, вдыхает аромат шампуня, касается едва влажных волос и жмурится от радости. — Мне дышать нечем, — сквозь смех отбивается она и побеждает, чувствуя почву под ногами. Снимает очки, смотрит в пронзительные глаза, замирает и говорит «привет». — Привет, — от улыбки у него появляются ямочки на щеках, и Ванда осознаёт, как сильно по нему скучала. Настолько, что стоило бы промолчать и упасть на землю от головокружения и недостатка кислорода, чем отстраниться и остаться без тепла этого человека, внезапно ставшего таким важным и нужным. И, будто читая её мысли, Ральф добавляет, — я охренеть как соскучился по тебе. — Я тоже, — честностью режет саму себя, но промолчать — ещё хуже. Теперь — обнимает сама, мягко и нежно, так, как кого-то очень дорогого и… родного. И сердце начинает биться спокойно. — Больше скучать не придётся, — Ральф шепчет ей на ухо и отстраняется, улыбаясь, как Чеширский кот. — Ты же помнишь, что у нас сегодня вечеринка, Ванда? До утра! Никакие отмазки не принимаются. — Ну, кажется, кто-то обещал всю пиццу города… У нас как раз есть парочка машин, чтобы загрузить их полностью. — Это и был мой стратегический ход, — хитро прищуривается и тянет за руку в сторону озера. Ванда усмехается, но идёт за ним беспрекословно. Впереди бесконечный день, бесконечная ночь, пицца, пиво, разговоры, музыка и… он сам. * На их озере Ральф рассказывает Ванде о Вашингтоне, о районах, в которых он любил гулять, а которые обходил стороной; о школьных друзьях, с кем пути разошлись, но в душе они так и остались теми самыми «старыми друзьями»; о цветущей магнолии в парке; о лёгкой грусти, что дом его есть, но его в нём нет, и о том, что для неё он привёз банальный подарок, но он — часть его самого и часть эту он хочет подарить ей. — Я тоже кое-что нашла для тебя, — смущённо проговаривает Ванда, когда они возвращаются к машинам. Вспоминает свой нелепый поход в магазин виниловых пластинок на углу Элм-авеню и про себя опасается, что ошиблась с выбором по всем статьям. — Ого, — Ральф удивляется, но делает вид, что готов ждать, когда оба знают, что одна из вещей, которые даются ему с трудом, — ожидание чего-либо в принципе. Ванда сдаётся после одного жалостливого взгляда и парочки тяжких вздохов. Лезет на заднее сидение и достаёт виниловую пластинку, обёрнутую в тёмно-синий бант. В оправдание самой себе говорит: — Бант был лишним, но… — Ванда… Это же... Ванда инстинктивно тянет на себя пластинку, уже попавшую в руки Ральфу, но тут же ослабевает хватку, когда сталкивается с его взглядом. «В точку», — понимает она, и его тяжёлые вздохи ожидания сменяются её — полными облегчения. Он проводит пальцами по обложке и впивается в Ванду глазами, в которых тонешь помимо воли. — Коллекционное издание, «Hysteria»… Лучший альбом Def Leppard, — Ральф пытается подобрать слова, но в итоге просто сдаётся и припевает знакомую только ему строку песни. — Love bites, love bleeds, It's bringin' me to my knees! — Это значит, что тебе нравится? — Это значит, что ты невероятная. Молча идёт к своей машине, распахивает заднюю дверь, кладёт пластинку и взамен неё берёт в руки маленький пакетик, из-за спины сообщая: — Нужно было раньше дарить свой, чтобы не померкнуть в свете твоего подарка, но… — Дари уже, — Ванда забирает пакет из его рук и вытаскивает на свет снежный шар. В нём — маленькие снежинки в незнакомом ей городе, за ним — ставшая в один миг скромной улыбка Ральфа. — Это Вашингтон. Я бы взял что-то более выдающееся, если бы не уважаемые копы, сопровождающие меня везде, где нужно и нет. Понимаю, что… — Это часть тебя? — Ванда внимательно наблюдает за вихрем снега внутри шара, ощущая, как её поглощает давно позабытое чувство. Этого быть не может, но сейчас она счастлива. Вопреки всему. — Да. Это часть меня. Ванде хватает. Она мягко касается виска Ральфа, лишь на момент, а после алые линии мягко вплетаются в шар, и там меняют достопримечательность Вашингтона на кое-что действительно важное. В его глазах застывают слёзы, но Ванда понимает кожей — это правильно. Его родной дом — тот самый — внутри этого шара — теперь и её часть. Навсегда, навечно, везде. — Именно это я и хотел подарить тебе. Целует в щёку, проводит рукой по скуле — пробивает током, стопорит на месте, берёт на себя всё, что у неё пущено по ветру и растеряно во времени. Обещает, глядя прямо в глаза — ямочками на щеках, прикосновением руки, биением сердца — «я с тобой». И Ванда верит. — Спасибо, — говорит он. — Спасибо, — говорит она. Смотрят друг на друга вечность (доли секунды), и кто-то из них принимает твёрдое решение: «Настало время пиццы и пива». — Поезжай за мной, — кивает Ванде в зеркало и мягко стартует с места, врубая музыку на всю катушку, — чтобы точно не потеряла из виду. Ванда следует за ним. И только. * — Знаю, мы можем пойти куда угодно, но я торжественно приглашаю тебя к себе домой, потому что лучше места для вечеринки не придумать, — Ванда старается припарковаться параллельно, внимая знакам Ральфа, которые, на её взгляд, не совсем совпадают с действительностью, и громко отвечает: — Мы отмечаем твою победу, поэтому хоть на Килиманджаро, — заглушает машину и уже спокойнее продолжает, — куда скажешь. Она перескакивает к нему в машину, и вместе они набирают её любимого пива в супермаркете, споря, пригодится ли им пачка сигарет или нет. Сходятся на том, что «про запас» лишней не будет, даже с учётом того, что никто не курит и курить не собирается. — У меня есть косячок, — пожимает плечами в очереди между тучной женщиной и столетним стариком Ральф. — И скоро об этом будет знать весь город, — таинственным шёпотом отвечает Ванда, поражаясь содержимому корзинки женщины, на что Ральф ржёт и получает заслуженный тык в плечо. — Ладно, молчу, — и действительно молчит до тех пор, пока не приходится выбирать пиццу в «лучшей пиццерии Боулдера», по словам самого Ральфа и всех студентов, которые приходят к нему на запись. — Всё, сдаюсь, две с анчоусами, — миролюбиво соглашается Ванда. И тут же мир перестраивается под его ехидной улыбкой. — Одну маленькую с анчоусами, а остальные — на вкус этой прекрасной девушки, которой я пообещал столько теста, что мы оба растолстеем и уже никогда не сможем влезть в пикап. — Придурок, — заключает Ванда, но с улыбкой наблюдает, как Ральф проверяет каждую пиццу и одобрительно кивает кассиру, который в знак солидарности сдержанно, но очень понимающе улыбается самой Ванде. Выруливают из пиццерии на полную громкость и под смех Ванды — в горах Колорадо алеет закат, далекий и неуловимый, но всё же закат. — Добро пожаловать ко мне домой, — Ральф распахивает светлую дверь с номером 56, пропуская Ванду вперёд, — вот такое скромное гнёздышко снимаю я здесь, но мне хватает. Располагайся. Ванда заходит и первое, что чувствует — аромат фруктового шампуня. Второе — тепло и уют. Оглядывается по сторонам: слева — гостиная с плазмой, диваном и стеллажом пластинок, чуть правее — простая кухня в белом цвете, а между ними — лестница на второй этаж и небольшой коридорчик, в конце которого виднеется дверь во внутренний дворик. — Уютно, — делится впечатлениями Ванда, неспешно обходя гостиную. — Дай мне десять минут, и тогда… — Ральф многозначительно подмигивает и тут же скрывается за дверью, оставляя Ванду наедине с собой. Она обнимает себя за плечи, и хочется думать, что от кондиционера, который стоит на отметке девятнадцати градусов, а не от скованности и неуверенности. — Ну, кажется, я занёс всё, — Ральф хлопает дверью и возвращает Ванду в реальность. — Главное точно взял, — кивает на пластинку и улыбается, как ребёнок. — Я купила наугад. Ну, не совсем, конечно, но без консультанта бы точно не справилась. — И я до сих пор в шоке. Но когда услышишь, то всё поймешь сама. Не слушала же? — Решила, что послушаю с тобой. Понравится тебе это или нет, — Ванда присаживается на диван и тут же получает в руки награду — любимый бланк. — Мне понравится, в этом не сомневайся. А теперь, мисс, попрошу вас подождать несколько минут, чтобы в этой гостиной всё стало так, как нужно. — Пожалуйста, — разводит руками Ванда и на момент расслабляется, опадая на спинку дивана. Открывает глаза через пару минут и не верит себе — обычная гостиная, в которую едва уловимо проникали лучи заходящего солнца, озарилась чем-то особенным. Чем-то его. Появились огоньки по периметру комнаты — быть может, они и были, но она их не заметила; на полу уютно и мягко расположился плед этнических расцветок, свечи засияли на полках — сам Ральф оказался перед ней в белой воздушной майке и лёгких гавайских шортах, держа в одной руке бутылку пива, а в другой — пиццу. — Не спать — у нас, вообще-то, вечеринка. — Тогда мне стоило бы переодеться. — Ну, зная твои способности… — Ладно, уговорил. Ванда щёлкает пальцами, и вместо шорт чуть выше колена и горчичной футболки на ней оказываются этническая юбка и почти такая же белая майка, как у Ральфа. — Вау! — Вау! — улыбается Ванда и спускается вниз на цветастый плед, чокаясь с Ральфом бутылкой. Облокачивается на диван и смотрит на него искоса, тут же натыкаясь на закономерный вопрос: — Что? Думает, действительно, «что?» и находит ответ в самой себе после трёх глотков для смелости: — Ты выдержал это. И я… очень рада. Ральф усмехается — совсем не по злому, скорее, размышляя над её словами, но улыбка его ускользает, и Ванда чувствует, — слова попали глубже, чем стоило. И боль его сплетается с её вопреки желанию, мнению и пониманию. — Его убили… И должны были ответить, понимаешь? — задаёт вопрос, но тут же отвечает сам. — Понимаешь, конечно. В общем, это не даёт успокоения в полной мере, но уже куда больше, чем ничего, правда? — Правда, — в памяти вопреки желанию всплывает лицо Таноса, забравшего непоправимо много. Ванда шуршит юбкой, пытается усесться удобнее, но всё время чувствует себя некомфортно. До тех пор, пока Ральф не останавливает её, заставляя посмотреть на себя. — Эй, у нас вечеринка, а не похороны. Все, кто ушёл — ушли. Тут только мы с тобой. И это замечательно не смотря на то, что ты или я об этом думаем. Поэтому — за жизнь! — Непоколебимый оптимизм, — ворчит себе под нос Ванда, но в словах его — истина, пускай и болезненная, непосильная и отрицаемая. Жизнь действительно продолжается, и Ральф не устаёт доказывать это Ванде. — Значит, за жизнь, полную оптимизма! И за вечеринку, которая начинается прямо сейчас! Они чокаются снова, и знакомые Ванде «добрые черти» начинают плясать в глазах Ральфа так, будто ждали этого момента вечность. Быть может, так оно и есть. Игла винилового проигрывателя касается пластинки, когда закатное солнце начинает подсматривать за ними в окно. Теплом зажигает улыбки на их лицах, а после растворяется за вершинами гор, знаменуя одно — вечеринка начинается.