Боулдер, штат Колорадо

Judas Priest — Lost Love Def Leppard — Love Bites Gaelic Storm — Black is the colour

— Выбери пластинку — лучшее оставим на потом, — кивает Ральф на подарок и с довольным видом наблюдает за муками выбора Ванды. — Чтобы ты не выбрала — это будет ве-ли-ко-леп-но! — Поражаюсь твоей скромности, — в который раз заявляет она и излюбленным магическим пассом передаёт пластинку прямо в руки Ральфа. — А вы знаете толк в музыке, дорогуша! — он смеётся на её неудачную попытку толкнуть его в бок и в одну секунду оказывается у проигрывателя. В комнате раздаётся шипение, и гитарный риф знаменует собой очередной тост, которые Ральф придумывает с завидной частотой, уже осушая вторую бутылку: — За рок-н-ролл! — Поддержу! Выпивают и хохочут — непонятно чему, просто так, от души, от сердца. Рядом с ней Ральфу хорошо настолько, что приходится собирать всю волю в кулак и отводить взгляд, чтобы не показаться пялящимся идиотом, которым для себя он является очевидно и безоговорочно. Замечает она в нём перемены или нет, Ральф не знает — знать боится, честно говоря. Их общение, их связь, их разговоры создали нечто сильное и важное — то, чему есть название, но то, о чём говорить вслух он не осмелится. Как сказать о том, что её улыбка делает его счастливым? Как донести, что каждая встреча с ней — чёртов праздник? Как выпустить на волю, отдать на растерзание своё сердце, которое начинает биться чаще, едва на телефон приходит смс? Он слушает её, но, кажется, не слышит. На момент теряется в мыслях и не замечает, как она замолкает и смотрит пристально, будто пытается прочесть мысли. «Не надо». — Ральф? — Я здесь. — А мне показалось, что нет, — Ванда становится серьёзной и, поправляя цветастую юбку, для себя находит причину его волнений и ошибается. И Ральф не знает, какой из предполагаемых разговоров для него сложнее. — Если хочешь поговорить о том, что случилось в Вашингтоне, то я слушаю. Поделись со мной. Ральф откидывает голову назад на край дивана и глубоко вздыхает. Он хочет поговорить об очень-очень многом, но каждый раз драма превращается в комедию. Ральф привык смеяться даже над самым серьёзным, и сейчас преодолеть желание отшутиться и махнуть на вопрос рукой стискивает глотку, но он решается говорить, когда одна песня Judas Priest сменяет другую. — Я так не хочу грузить тебя всем этим, Ванда, — оборачивается, в зелёные бездны падает, но твёрдым голосом подчёркивает, — тебе и своего дерьма хватает. Ванда взгляд не отводит — топит, и, кажется, понимает, что топит. Отступать не собирается — добивает фразой острой как кинжал: — Это правда, но мне важно, что происходит с тобой. Очень важно, понимаешь? И он позволяет себе больше — касается её запястья, чуть сжимает и тут же отпускает вместе со словами, не дожидаясь ответной реакции: — Мне больно. Очень сильно, постоянно и я не знаю, когда это кончится. Я словно до сих пор в том сраном дне, когда он погиб, — огоньки мигают, за окном тьма побеждает в бесконечной схватке со светом, а он чувствует себя то ли несчастным, то ли счастливым — и всё от того, что наконец произнёс это вслух. Ванда молча допивает бутылку и тянется за другой. Смотрит куда-то в область дыры, которая зияет внутри Ральфа, и прикусывает нижнюю губу, будто силится сдержать в себе порыв. — Но, знаешь, проходит всё. И это тоже пройдёт, — пытается успокоить скорее Ванду, чем себя. И позволяет открыться правде, от которой можно провалиться сквозь землю прямо сейчас. — Вопреки всему я счастлив, потому что есть… ты. И это — его признание. Сдаёт себя целиком и полностью, капитулирует с поля боя (или только начинает его вести, чёрт поймёшь) и мечтает лишь об одном — скурить сигарету, валяющуюся в пачке на столе, до самого фильтра. Не видеть, как она уходит и больше никогда не возвращается, не видеть, как она отворачивается и старается сделать вид, что не услышала то, что он действительно хотел сказать; не чувствовать, как боль заполняет до краёв и доводит его до пропасти. Но все мысли разбиваются вдребезги, когда Ванда дарует ему свою откровенность, от которой получается выдохнуть с облегчением: — Я… не знаю, как так может быть, но ты будто моё отражение. Будто всё, что я хочу сказать, если бы осмелилась, ты уже знаешь и говоришь за нас двоих, — сбивается с мысли, снова пьёт, обводит взглядом комнату и, на секунду замирая, всё-таки протягивает руку, едва ощутимо касаясь кожи пальцами. Ральф замирает следом. — Помнишь, тогда в кафе я сказала, что у меня рухнуло всё? Ральф кивает в ответ — поражённый, едва дышащий, не верящий в происходящее. — Оно рухнуло, и я наконец-то почувствовала себя живой. Потому что есть ты. Из колонок льётся что-то невообразимое: проклятая «Lost love» разрывает сердце, и даже Ванда, которая не очень-то смыслит в музыке, выпаливает: — Эта песня либо должна нас убить прямо сейчас, либо переключиться нахрен! Ральф смеётся сквозь выступившие слёзы, и всё напряжение сходит на нет, — песня великолепна, они оба слышат это, но Ванда права — ещё минута и они будут валяться на ковре на грани истерии и сумасшествия. Одним махом преодолевая расстояние в три шага до проигрывателя, он распечатывает свой подарок и меняет пластинку, громко провозглашая: — Заявляю — сегодня нас не убьёт Бог Металла! Но, не уверен насчёт Def Leppard… — Врубай — после этой песни я готова ко всему. Он падает обратно на ковёр и тут же запихивает в себя подряд два куска пиццы, мотая в такт музыке чёлкой. — Чувствуешь? Совсем другое дело! — Ральф стряхивает с себя остатки печали и недавних откровений и улыбается Ванде. — Да, мне нравится, — стучит пальцами по ковру и выпускает маленькие алые линии, которые превращаются в дрожащую от музыки энергию. Или… — Это и есть музыка? Ну, то есть, если бы её можно было увидеть, то она выглядела бы так? — Ага, — усмехается Ванда и с интересом наблюдает за магией, которая сейчас кажется такой ручной, такой безопасной и нежной. — Это невероятно, — поражается Ральф и всю песню наслаждается симбиозом звука и визуала, которые по сути, одно и тоже. — Спасибо. — А тебе спасибо за пиццу — вкуснее не ела. В её благодарности Ральф видит куда больше, но принимает — иногда не обязательно что-то произносить, чтобы тебя поняли верно. — Можно я расскажу тебе о брате? Где-то в области груди колет, но совсем легко — так, будто не он был когда-то марионеткой в руках старой ведьмы и не он играл роль Пьетро. Но Ванде можно — чтобы отпустить это до конца. Возможно, и ему не помешает распрощаться с прошлым окончательно и бесповоротно. — Конечно. И она рассказывает: с упоением, с грустью, со смехом и блестящими от слёз глазами. О детстве, юности, их испытаниях и маленьких радостях — о том, что томилось в груди и не находило выхода так долго. Ральф слушает внимательно и видит в ней маленькую девочку, у которой отняли так много. Он не замечает, как пальцы переплетаются, а её голова оказывается у него на плече, как и не замечает того, что они уже давно молчат, просто слушая музыку и наслаждаясь вечером. — Жаль, что я не знал его, мы бы сдружились. — Я в этом уверена, — оглядывается на него и тут же кладёт голову обратно. И в этот момент комнату разрезает космическая музыка — именно та, которую Ральф ждал. Именно та, ради которой и был написан этот гениальный альбом. — Время пришло, — Ральф тянет Ванду за руку и ставит на ноги. Она смотрит во все глаза и не понимает этой перемены, на что он учтиво склоняет голову и просит: — Потанцуешь со мной, Ванда? Взмахом руки она делает музыку громче и, смеясь одним взглядом, в тон ему отвечает: — Разве у меня есть выбор? Выбор уже сделан: когда они столкнулись в баре и всю ночь глазели на звёзды, напиваясь текилой; когда пошли гулять в парк и смеялись друг над другом; когда впервые неловко обнялись и гнали домой, как сумасшедшие. А теперь оставалось лишь одно — танцевать. Ральф всё делает смеясь: смеясь, кружит Ванду, смеясь, крепко держит за талию и ведёт, смеясь, наслаждается моментом. Но улыбка исчезает, когда она оказывается с ним в непоправимой близости и едва заметно вздрагивает. Он чувствует, как пронзает током — ни сбежать, ни спрятаться, ни скрыться. Сдаться. Остаётся сдаться и только. Из динамика орёт подходящее по всем параметрам «если ты заметил, что влюбляешься, то будь осторожен, любовь причиняет боль», но Ральф игнорирует совет и целует её. Целует Ванду с такой нежностью и трепетом, словно одно неосторожное движение и она исчезнет, испарится, а он останется с пустыми руками и вдребезги разбитым сердцем. И Ральф готов в это поверить — действительно готов, но, когда Ванда отстраняется, долю секунды смотрит в его глаза и целует сама, понимает, что такого несчастья ему не постичь. Не сегодня. Ванда целует совсем иначе — страстно и глубоко, переходя их невидимые границы куда смелее, чем Ральф. Он подчиняется ей и сковывает в своих объятиях сильнее — теряет голову окончательно, наконец-то осознавая, что в его руках действительно она. Нужная. Важная. Необходимая. Сказка обрывается резко — Ванда вновь отстраняется, смотрит как-то странно, — то ли удивлённо, то ли напугано, и у Ральфа всё внутри переворачивается. Он не успевает и рта открыть, как она уже летит к задней двери, хватая со стола пачку сигарет и хлопая дверью. Он остаётся один на один с собой, музыкой, светящимися огоньками и страхом — потерять её, так и не обретя. Осушает пиво до дна за пять глотков и, набравшись смелости, идёт за Вандой, как на плаху. На губах горит их поцелуй, сердце стучит тахикардически быстро, а мысли, скомканные в комок, бьются в черепной коробке, как обезьяна, стучащая по тарелкам невпопад. «Всё кончено». * Ванда не оборачивается на звук, лишь сильнее затягивается сигаретой, задерживая дым в лёгких. Пытается сдержать слёзы, но выходит хреново, и они стекают по щекам, падая на дурацкую юбку. Повернуться к Ральфу и увидеть его разочарование страшно и больно, но ещё больнее понимать, что она предала Вижна и позволила себе жить дальше. Ральф молча берёт пачку сигарет, чиркает зажигалкой, затягивается и вместе с дымом выпускает: — Ты не виновата — это всё я. Ванда хмыкает, решается взглянуть на него, и ей становится дурно от того, что он уже успел навыдумывать себе в голове. — Я сделала, что хотела, — Ванда отрицательно машет головой, — мне больно от того, как быстро я... предала его память. Я просто не могу понять, как в одном единственном сердце может умещаться всё это. — Может, — Ральф присаживает рядом, и качели подаются назад. Он тормозит их ногой и оборачивается к Ванде. — Сердце, по-моему, только для этого и создано. Ванда вытирает слёзы, тушит окурок в банке из-под пива, которая уже давным-давно стала пепельницей, и пожимает плечами. — Видимо так и есть. Они молчат вечность. Каждый о своём и об одном и том же. — Нахер всё, — подытоживает Ральф, когда докуривает. Берёт её за руку и мягко притягивает к себе. — Иди ко мне. И Ванда идёт. Прижимается к его груди, глубоко вдыхает ночной воздух и позволяет слезам долиться, словам договориться, а душе выстрадать и отпустить. Когда всё заканчивается, Ральф целует её в макушку и тихо говорит: — Я с тобой. Я не Вижн, и не Пьетро, но… Ванда не даёт ему договорить — прижимает палец к губам и шепчет: — Хватит. Целует порывисто — и снова смотрит в глаза, пытаясь найти там понимание. И сама не понимает, когда он успел стать таким важным в её непутёвой жизни. — Молчу, — миролюбиво соглашается Ральф, прекращая терзать и себя, и Ванду. На сегодня им достаточно и слёз, и озарений, и боли. — Пойдём в дом, ты вся в мурашках. — Сыграешь мне? Ты обещал. — Все песни, я помню. После пятой по счёту песни Ральф сдаётся. Ванда принимает поражение, как и глупое хмельное предложение: «а давай целоваться до рассвета и не думать ни о чём на свете». Она засыпает в его руках под утро. Ральф вслушивается в тихое сопение и про себя говорит «спасибо» случайности, которая однажды свела их в Боулдере, штат Колорадо. И свет за окном снова побеждает тьму.