Боулдер, штат Колорадо

Jonathan Davis — It's A Sin Jonathan Davis — Basic Needs

The pain belongs to me But your love surrounds me

Десяток страниц в ярко-красной тетрадке исписываются поразительно быстро — вместо того, чтобы к чертям собачьим разнести свой дом в щепки, Ванда с несвойственным ей благоразумием выбирает излить свои эмоции на бумагу. Получается нечто, по своей паршивости напоминающее какой-то рассказ Паланика — грязно, мерзко и совсем беспросветно. Вина переполняет до краёв и, видит бог, она уже готова в ней утонуть, — Ванда слишком чётко понимает, что нервы сыграют с ней злую шутку очень скоро. И когда ручка от нажима начинает хрустеть в её ладони и разваливаться на части, Ванда сдаётся. Не сразу понимает, что вопль, который звенит в ушах — её собственный. Так могут выть раненные звери, попавшие в ловушку, но не люди. От осознания притихает и тут же сползает на деревянный пол веранды, прижимаясь к нему всем телом, вздрагивая конвульсивно, будто кто-то стоит над ней и бьёт розгами. Слёзы ошпаривают лицо, и на недолгий момент Ванда задаётся шальным вопросом: «Они когда-нибудь кончатся?» — Когда это кончится? — шепчет как в бреду и сворачивается в клубок, стискивая колени в своих ладонях до белых костяшек. Сердце начинает болеть не метафорически — в груди колет и вздох полной грудью не удаётся. После третьей попытки Ванда бросает затею и хватает воздух урывками. Перед глазами застыл образ Ральфа, ещё не понявшего, с кем связался, — Ванде хочется придушить саму себя за трусливый поступок, но остаётся надеяться на то, что невралгия или вконец разбившееся сердце (чёрт разберёт) добьёт её быстрее. Он делал ей завтрак. Сначала Ванда увидела тосты на белой тарелке, а потом его лицо в профиль. Эта счастливая улыбка навсегда застрянет в ней занозой, — она разрушила много чего в своей жизни, но впервые… так безжалостно. Пролистывает в голове сегодняшнее утро, как в раскадровке какой-то паршивой драмы, и пытается найти себе оправдание, зная, что его не существует. Существует лишь паршивая драма, которой от начала и до конца пронизана её жизнь. Ральфу — этому солнечному, искреннему человеку нечего делать в её трагедиях. Ванда уговаривает себя, мол, «ты поступила правильно — так надо», вот только становится всё хуже, и боль в грудной клетке лишь очередное подтверждение этой несусветной лжи. Ванде очень жаль, что она не может стереть свою память. Сейчас, лёжа на полу и плача взахлёб, она бы воспользовалась такой возможностью. Раз — и всё кончено. Больше нет боли, нет вины, нет страха, нет любви. Нет её предательства — она не встаёт с кровати, она не кидает долгий взгляд на Ральфа, она не говорит сухое «мне нужно идти» в ответ на его сползающую улыбку, она не захлопывает за собой дверь и она не проклинает себя за боль, что причинила им обоим, поступив так, как поступила. Нет Ральфа в её голове. Вот только это мечты — несбыточные и глупые, и поэтому Ральф остаётся, хочет она этого или нет, бежит прочь или остаётся. Он прочно засел внутри неё, и побег, если Ральф захочет понять, скажет ему куда больше, чем сама Ванда. И пусть знает, какая она на самом деле: жестокая, злая, бездушная, готовая разбить чужое сердце за компанию со своим. Про таких говорят: «Если плохо ему, то плохо будет и другим», и с таким определением себя Ванда согласна. Всю жизнь только это и доказывает. Где-то отдалённо вибрирует мобильник, — Ванда порывается разбить его магией об стену, но яростный порыв сдерживает. Принимает сидячее положение и с силой размазывает слёзы по лицу, чтобы снова ими захлебнуться. «Ты опоздала с побегом», — читает Ванда, и снова начинает дышать. * Ральф предполагал, что случится что-то подобное, — надеялся, что не случится, но нутро упрямо подсказывало, едва он открыл глаза и увидел её распластанные по подушке волосы, что случится. Он тихо встаёт с кровати, поправляет одеяло, чтобы не замёрзла, умывается и начинает готовить завтрак, то и дело оборачиваясь в сторону Ванды, — боясь её пробуждения. Опасения сбываются, и когда за ней захлопывается дверь, Ральф считает про себя до десяти. «Это дерьмо помогло хоть кому-то!?» — Твою мать! — тарелка с тостами летит в стену и разбивается вдребезги. Гнев льётся через край, и Ральф трижды бьёт по столешнице кулаком. Нужно заполнить себя физической болью, чтобы не чувствовать чёрную дыру, растекающуюся внутри в геометрической прогрессии. Ненавидит себя и злится на Ванду — желание побежать за ней сродни мании, но усилием воли он останавливается на половине пути к двери и сосредотачивается взглядом на трясущейся руке и окровавленных костяшках. Он осознаёт, что влюблён в Ванду до одури, когда открывает кран с холодной водой и до онемения держит руку под струёй. Смотрит в зеркало и зло усмехается исключительно от испуга — таким бешеным он себя не видел давным-давно. Гнев затухает лишь через несколько часов и десяток домашних дел. Убирается Ральф с тяжёлым сердцем: каждая сраная банка, помятая коробка из-под пиццы, брошенная на полу пачка сигарет напоминают о вчерашней ночи, в которой он был счастлив. А теперь… «А что, кстати, теперь?» Задумывается и устало падает на диван, так и замирая с мусорным пакетом в руке. В голове мешанина и кавардак, и выпитое пиво начинает напоминать о себе как-то по-подлому поздно. Ральф морщится от вспышки боли в голове — только этого ему и не хватало. В куче таблеток находит нужную, залпом выпивает стакан воды и понимает, что плевать он хотел на случившееся, — Ванда не уйдёт из его жизни. Он видел её взгляд — так не смотрят, когда хотят сбежать. Так смотрят, когда хотят остаться, но не могут. И уже от него зависит, получится ли это изменить. Гнев растворяется. На его место приходит спокойствие и даже некое подобие воодушевления. Ральф отгоняет рой страхов и бесконечные «что, если…» единственным сообщением, ставящем запятую в чужом решении, с которым он категорически не согласен. — Ты опоздала с побегом. * Ванда ходит сама не своя два дня. Не может сосредоточиться ни на чём, будь то магия, готовка, чтение книг, созерцание гор; телефон свой прячет с глаз долой, чтобы ненароком не написать. То сообщение оставляет без ответа — кроме «я чокнутая идиотка» не лезет ничего путного. Она предполагает, что Ральф уже догадался сам, к чему сообщать очевидное. Alphaville и Def Leppard звучат в доме с утра до вечера, ночью же крутятся в голове перманентно. Ванда прекрасно справляется с задачей добить себя окончательно — ей не занимать упорства, когда дело касается чувств. И если днём мысли о ночи, проведённой в одной постели, затухают хоть на немного, то к темноте вспыхивают с новой силой. В них Ванда заходит дальше, и тело сковывает предательский спазм возбуждения. Точка невозврата пройдена в тот момент, когда образ Вижна — такого родного, близкого, но бесконечно холодного (металлического) — рассеивается и уступает Ральфу — по-человечески горячему, прижимаясь к которому можно ощутить жизнь по пульсации сердца, по дрогнувшей улыбке, по беспощадно медленному поцелую. Беспощадно медленные поцелуи прожигают, и ладонь Ванды опускается между ног. Она рвано дышит, закрывает глаза и представляет, что могло бы быть, если бы… Если бы его руки не были сплетены за её спиной, а разгульно пустились изучать тело. Если бы он снял с себя футболку и позволил коснуться напрягшегося в миг пресса. Если бы дорожка поцелуев не кончилась на шее, а пошла ниже — туда, где самообладание теряется, а поворотов назад не существует. От накатившего оргазма Ванда дрожит и зажимает губы, чтобы не вскрикнуть. Чувство вины приходит очень скоро, но у неё не остаётся сил ни на слёзы, ни на самобичевание. «Вижн в прошлом — отпусти», — стучит в голове, и Ванда с внутренним голосом, скрепя сердцем, соглашается. Боль потери жива, любовь жива, но другой мужчина поселился внутри, и поделать с этим что-либо не выходило. Страшнее — уже не хотелось. Впервые за долгое время Ванда знает, что делать раньше. И засыпает на редкость спокойным сном. * — Чувак, привет! Слушай, я долго отсутствовал — за мной должок. Готов работать неделю к ряду без перерыва. Билл, руководитель студии звукозаписи, с нескрываемой радостью отдаёт смены Ральфу. Ральф же пытается придумать, как забить вечера после работы, чтобы не прокручивать вновь и вновь их разлад с Вандой, в котором он мысленно уже совершил миллиард других действий. Будто это имеет значение, будто мысленные диалоги хоть кому-то приносили пользу. Чушь, знает Ральф, но с маниакальной регулярностью прогоняет всё это по новой. На помощь приходит звонок от личного Шварценеггера, по тону которого Ральф понимает, что приятелю скучно без него в зале, да и вообще интересно, куда он, чёрт побери, пропал. — Не нужно поисковой миссии, завтра приду. Сдаётся мне, что лучшей жертвы для насмешек ты за время моего отсутствия так и не нашёл. На том конце провода ржут, и Ральф тоже улыбается. Ральф, если быть честным, задолбался ходить, как мрачная туча, думая о Ванде. Пару раз, конечно, порывается ей написать, но решает, что сказал достаточно, — за сутки эмоции улеглись, но он не очень-то уверен в своей стабильности. После работы от нечего делать катается по Боулдеру и окрестностям часа три, у магазинчика на Двадцать Девятой улице покупает кофе с лотка и долго-долго его пьёт, сидя на капоте машины. Нещадно хочется услышать её голос, поэтому он выключает телефон от греха подальше. Ральф не обижен — в принципе никогда не отличался такой особенностью, но задет. «А чего ты, блять, ожидал, влюбившись в неё?» Ответа не знает, лишь с силой сминает стаканчик, запускает его в урну и весь путь до дома напряжённо стискивает руль, напоминая самому себе приведение — взгляд в отражении зеркала заднего вида просто убийственный в своём отчаянии. Принимает горячий душ, пытается смыть липкие мысли: не думать, не думать, не думать о её губах, о полуночном шёпоте, о вздымающейся груди под тонким топом... Ральф упирается лбом в мокрую плитку и снимает напряжение, как может. Кончает за несколько минут и так же быстро сруливает из ванной, чувствуя себя пойманным с поличным преступником. «Докатился». Спит без кошмаров, но и обычные сны оставляют желать лучшего — Ванда уходит от него снова. На утро к отчаянию во взгляде прибавляется и усталость. * Через два с половиной дня Ванда подаёт признаки жизни. У Ральфа ухает в груди. Он, не глядя, завязывает кроссовки и в пятый раз перечитывает сообщение, не совсем понимая, стоит сбежать из зала сейчас или же оставить эту затею на потом. «Приезжай на ужин, если можешь». Если. Можешь. Смешно. «Да я бы с Канады прибежал ради этого», — мелькает у него в голове, но перемотанная рука печатает ответ куда сдержаннее в своём содержании. «Могу, пришли адрес». И тут же прячет телефон в шкафчик, запирая его на замок. Переводит дыхание и устремляется в зал: этот час его мысли должны занимать только железки и боль в мышцах, которые уже успели позабыть о тренировках. — Слушай, у меня вопрос — у тебя всё в порядке? — Брайан убирает со штанги вес, который Ральф накинул секунду назад, и не даёт взяться, всерьёз ожидая ответа. — Относительно, — расплывчато тянет Ральф и складывает руки на груди. До конца тренировки меньше получаса, и в его планы не входит убивать время на бесполезные разговоры. Как бы ему не нравился Брайан, личное он желает оставить личным. — Ну, понятно. Или дерьмо на работе или влюбился. — Да неужели! И с чего такие глубокомысленные выводы? — Элементарная психология, бро, — Брайан разводит руками и даёт доступ к штанге, мол, «убивайся, ради бога, пожалуйста», но тираду продолжает: — Мы устроены весьма примитивно. И если мужик как не в себя тягает железо, а ещё и с таким видом, как у тебя, то долго гадать не приходится. Ральф недовольно хмыкает, но справедливости ради отмечает, что Брайан открылся с новой стороны. Груда мышц оказалась весьма проницательной. — Ладно, раскусил. Второе. — Тогда дам совет — сорванная спина и больные колени привлекают девчонок куда меньше, чем ты думаешь. Так что прекращай страдать хернёй и займись прессом, а то твоя любовь к пиву уже начинает приобретать формы. — Хочу тебя убить, — констатирует Ральф с тяжёлым вздохом, но сдаётся под натиском аргументов. Только пуза ему для полного счастья и не хватало. В восемь вечера выползает из зала едва живой, но с настроением, ощутимо превышающим отметку ноль. Недосушенные после душа волосы встряхивает руками, вбивает в навигатор телефона адрес Ванды и с рёвом двигателя стартует с места. Сердце стучит оглушительно громко. * «В пути». Ванда хлопает дверцей духовки и ставит таймер на двадцать пять минут. Ральф приезжает через двадцать три.