Боулдер, штат Колорадо

Reamonn — Supergirl

«Действительность — это Ральф» Стивен Кинг, «История Лизи»

Кровь набатом стучит в ушах, давление поднимается от волнения, первородного страха, и смешно, действительно смешно, потому что страх этот похож на тот, что Ванда испытала, узнав о вторжении Таноса на Землю. А теперь испытывает его вновь, вот только за дверью далеко не Танос; за дверью Ральф, и она боится увидеть его снова до дрожи в коленях. Сравнивать его с чудовищем ужасно неправильно, но сравнение приходит в голову назойливо и не отступает ровно до того момента, пока она не осмеливается повернуть дверную ручку влево и встретиться с персональным адом глаза в глаза. Ральф не успевает постучать, он лишь на третьей из пяти ступеней, но Ванда распахивает дверь, глубоко дышит и, как в немом кино, делает шаг вперёд, замирая. Сердце пропускает пару лишних, но таких понятных ударов, и стоило бы что-то сказать, что-то сделать, но Ванда просто замирает, чувствуя лишь порывы ветра, касающиеся её распущенных волос. Глупее ситуации не придумать, думает Ванда, но искренне надеется, что Ральф, как и всегда, сможет окрасить это немое кино цветом и нужными словами. И со своей надеждой попадает в яблочко. — Привет, — неуверенно проговаривает Ральф, поднимаясь на одну ступень, но почему-то там оставаясь. Смотрит на неё снизу-вверх, пожимает плечами и сообщает очевидное им обоим: — Я приехал. В этом «я приехал» столько тяжести, что Ванде едва ли ни силой удаётся удержать себя от непрошеных слёз. У него перевязана рука, и она догадывается почему. Устойчивость психики, если таковая когда-то и была, начинает трескаться по швам. «Дыши». — Да, ты приехал, — осколок улыбки — иначе не назовёшь — прорезает губы и, чёрт побери, наконец-то получается сдвинуться с места, открывая дверь шире. Под шрапнелью непривычно серьёзного взгляда Ральфа, Ванда почти съёживается, но остатки самообладания собирает по крупицам и лопатки расправляет, будто действительно может держаться прямо. «Не могу, не могу, не могу...» Их объятия — уже родные, необходимые — заменяет кивок почему-то влажной головы Ральфа, и Ванде становится больно почти физически. Чем заполнить эту пустоту не знает и поэтому смиренно уточняет: — Я приготовила ужин, ты голоден? Ральф в шаге от неё — он смелее, живее на несколько жизней, может смотреть прямо и не трястись от её взгляда, и от этого — только хуже. Ванда будто в ловушке, которую поставила сама и сама же попалась, и видит бог, если он не скажет что-то ральфовское, то она сбежит из этого места и больше не вернется. Ни-ког-да. Наверно, он что-то да смыслит в человеческих эмоциях, раз в следующий момент мягко улыбается (становится тем самым Ральфом) и отвечает: — Сегодня я потратил слишком много калорий в зале… Восполнить не помешает. Уголок губ нервно дёргается; с улыбкой, понимает Ванда очень чётко, у неё точно что-то не так, но это — уже ничего. Страх медленно начинает отступать, и она сама отступает на шаг назад, пропуская его в дом. Пусть и лишённая тепла необходимого объятия, пусть и раздавленная (наверняка не специально) взглядом, но уже способная дышать спокойно и полной грудью. Мысли путаются в клубок, но теперь есть цель, а двигаться с целью куда проще, чем дрейфовать в незнании. «Достать мясо по-французски из духовки, положить на тарелку, предложить пиво или сок. А, может, чай?» Закрывает дверь и, будто заведённая, начинает претворять свой маленький план в жизнь, оборачиваясь лишь единожды, чтобы сказать: — Присаживайся, сейчас всё будет. Замечает, что Ральф осматривается по сторонам и ведёт себя очень спокойно, в отличие от неё самой. Лопатка падает из рук на столешницу, потому что рука трясётся, и она почти срывается на магию, — потому что так действительно проще, — но вовремя тормозит, переводя дыхание и пробуя заново. Не замечает она то, что Ральф куда больше внимания уделяет ей, а не её дому, — качает головой, тяжело вздыхает и решительно идёт туда, где с ужином никак не могут справиться. — Эй, оставь это на минуту, — его голос так близко — он так близко, по ощущениям — в полушаге, и ей вновь хочется сжаться в комок и стать невидимой — просто ради того, чтобы он не увидел её откровенную слабость, её хлещущие во все стороны эмоции, скрыть которые получается так паршиво. Но она слушается — всегда слушает его — и оставляет горячее блюдо на плите, не решаясь повернуться. Повернётся и сойдёт с ума. Окончательно, без права выбора и надежды на спасение. Ральф, как назло, чего-то выжидает, а может и сам боится, — Ванда не знает, но ей хочется, очень хочется, чтобы он хоть иногда боялся. «Как не бояться того, что между нами происходит?» — Я всё понимаю, Ванда, — она слышит с каким трудом даются ему слова, и теперь совсем не хочет, чтобы он чувствовал страх. Только не он. Только. Не. Он. Но он чувствует, и между её лопаток пролегает холод. Его ладони, такие горячие, словно он достал их из жерла вулкана, касаются её талии, прожигают кожу сквозь футболку и скрещиваются в замок на животе. Слёзы её, такие же жгучие, огненные, оставляют ломаные дорожки на щеках, но сдерживаться больше нет сил. Он коснулся её, сомкнул объятия, и всё в один момент вырвалось наружу. Ванда прикрывает глаза и запрокидывает голову назад, отдаваясь на растерзание его голосу — всему тому, что Ральф скажет сейчас, обрубая путь назад — им обоим — навсегда. И Ральф продолжает, теперь обжигая не только руками, но и дыханием. Совсем близко. — Понимаю, почему ты ушла. То, что ты пережила, то, что ты потеряла — никто в мире не должен испытывать столько боли, сколько испытала ты, но, пожалуйста, не отталкивай меня. Дай нам этот-грёбаный-шанс, Ванда. Я… прошу тебя. Ванда хватается за его руки, сжимает перевязанную бинтом ладонь (наверняка до боли) и срывается на рыдания, которые рвут её изнутри так долго — целую, целую жизнь. — Все, кого я любила, мертвы. Каждый, каждый, каждый… Все, кто связывается со мной, умирают, — мёртвые буквально встают стеной перед её внутренним взором и ей самой — в сотый, в тысячный раз — хочется распрощаться со своей жизнью, но Ральф позади неё, сжимающий крепко, держащий бережно, не даст — это она знает наверняка. Она делает попытку объясниться, глотая солёный ком в горле, будто это что-то изменит. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось… хоть что-нибудь. — Не случится, — Ральф разворачивает её к себе, обжигает ладонями лицо и повторяет, как заведённый, лихорадочно. — Всё это в прошлом — теперь ничего плохого не случится, Ванда. Ни со мной, ни с тобой. С нами всё будет хорошо, слышишь? В глазах он ищет понимание, но находит там лишь обречённость — Ванда исчерчена им, изрезана — изуродована. Она затапливает их обоих болью — дышать тяжело, слова теряются, но Ральф не сдаётся и, вытирая слёзы, обжигает её губы поцелуем. Одним, вторым, третьим… У Ванды голова идёт кругом, но, попадая в этот плен, ни сил, ни желания освободиться не находится. — Всё будет хорошо, — отстраняясь от неё на долю секунды, повторяет Ральф, и Ванда кивает, так рассеянно, едва уловимо, но он — замечает. Улыбается широко, открыто — по-ральфовски — и просит: — Скажи это. Скажи это вслух, Ванда. — Всё будет… хорошо, — выдыхает Ванда ему в губы, и слёзы с новой силой обжигают лицо. Сжигают сердце. Очищают. — Так и будет, — убеждает её Ральф и зачарованно следит взглядом за каждым дрожащим взмахом ресниц, каждым вздохом, который отныне — навечно — готов делить с ней и только с ней одной. Ванда с осторожностью проводит подушечками пальцев по его щеке, ниже, касаясь губ, к шее, где пульсирует сонная артерия, где бьётся его драгоценная жизнь. Хочется кричать во всю глотку от обрушившегося на неё в один миг счастья, но она лишь подаётся вперёд и целует. Пути назад больше нет. Становится слишком жарко. Прижатая между Ральфом и кухонной столешницей, Ванда чувствует себя в тисках, но остаётся на месте, сдаваясь его рукам, углубляя поцелуи, теряясь во времени и пространстве. Слёзы высыхают от жара её собственного тела, возбуждение сжимает низ живота спазмом, и первый стон срывается с её губ. Ральф резко отстраняется, без него становится пусто, Ванда смотрит во все глаза, боясь, что сделала что-то не то и не так, но быстро понимает — всё в порядке. Ральф дикий, будто сорванный с цепи зверь, дышит прерывисто и громко, шёпотом сообщает: — Хочу тебя. Ванда смеётся и притягивает его за мокрые волосы к себе, не соображая, зачем задает этот глупый вопрос, ответ на который не имеет ровно никакого значения. — Почему они мокрые? — Не успел высушить после душа в тренажёрке — летел к тебе. И большего Ванде не нужно. Недавняя боль, пульсирующая везде и повсюду, трансформировалась и стала пламенем, сжигающим собой всё плохое и страшное, сдаваясь которому можно было воскреснуть заново. По-настоящему. — Пойдём, — хватает Ральфа за руку и тянет за собой. Один поворот, распахнутая дверь спальни — они так близко, но дойти не выходит. Ральф разворачивает её к себе, притягивает, целует будто в последний раз и снова крадёт пространство, зажимая Ванду между собой и стеной. Её грудь вздымает вверх, Ральф опускает руку на закрытую глазу ложбинку и чувствует, как в ладонь пробивается сердце Ванды. — Я так счастлив. Если бы ты знала, как же я счастлив. И вот уже на его глазах слёзы, и уже Ванде нужно что-то делать, иначе они оба будут реветь прямо около этой стены, как два придурка, не способные пережить всё то дерьмо, которое с ними приключилось. — Я тоже, — кивает Ванда и стягивает с себя футболку, тем самым подтверждая правдивость сказанного. Ральф вздыхает, касается её ключиц и сходит с ума. Говорить дальше не имеет смысла, и он, не теряя времени, подхватывает Ванду под ягодицы и углубляет поцелуй. Она крепко обнимает его за шею, ногами опоясывает и чувствует такое дикое, ни с чем несравнимое желание, что в голове на момент мутнеет, и лишь спустя пару мгновений получается вернуться обратно, утопая в том, что люди не зря назвали страстью. Ральф резко отрывает её от стены и, осознав, где они находятся, берёт направление в спальню. Шесть шагов, и вместо холода стен — мягкость кровати. Ральф нависает над ней, рассматривает, запоминает, и Ванда позволяет ему, потому что сама погружена в эти бездонные глаза, влюблена в каждый вздох, ямочки на щеках, взлохмаченные волосы и лучшую во всей вселенной улыбку. Улыбается сама и не может поверить, что ещё час назад они были на расстоянии целой пропасти друг от друга, а теперь… а теперь её тело дрожит от любого прикосновения, и Ванда хочет больше. Ванда хочет всё. Она протягивает к нему руки, Ральф ловит одну ладонь и целует. Кружится голова — кружится мир. — Сумасшедший, — констатирует факт, данность, и стягивает с него лишнюю по всем параметрам футболку. Ральф улыбается уголком губ и наклоняется к ней. Ведёт языком по пылающему телу, стягивая лямки бюстгальтера с её плеч. Наслаждается пошлым стоном, когда касается груди, очерчивая влажный круг вокруг соска. И ещё один, и ещё… Ванда запрокидывает голову, прогибается под ним и прикусывает губы. Они горят, — она вся горит, и не в силах больше сдерживаться, впивается ногтями в его спину и притягивает к себе. — Больше не могу, — признаётся Ральфу полушёпотом-полустоном и тянется к его ремню на джинсах. Вместе стягивают их, а после выкидывают в угол её спортивные леггинсы, избавиться от которых оказалось куда проще. Между её ног ещё горячее, — Ральф проводит пальцами по внутренней стороне бедра, медлит несколько секунд и накрывает ладонью промежность. Ванду пронзает током, тысячи электрических разрядов бьют по телу, но она подаётся навстречу его руке, чувствуя, как теряет связь с реальностью. — Хватит, — просит она между влажным поцелуем, и Ральф, кивая, соглашается. Отстраняется, чтобы снять с неё и себя белье, смотрит на самую красивую женщину в мире, которая по воле всех несчастий мира стала его счастьем, и целует два пальца. Ванда рассеянно улыбается, понимая, и притягивает его пальцы к своим губам. И мир рассыпается на части. Он входит медленно, с осторожностью, наклоняясь всё ниже и ниже, и начинает двигаться. Ванда проглатывает слюну, тянется за поцелуем, но замирает, зачарованная его взглядом. «Ты любишь меня». Осознаёт это. Принимает это. Где-то в глубине души знает, — скоро, катастрофически скоро это почувствует и она. Догадывается, что Ральф и сам не осознал — ещё слишком рано, — но однажды… он поймёт, и тогда им друг от друга никуда не деться. Это свяжет их намертво. В случае Ванды, вполне вероятно, что смертью, но сейчас смерть далека и эфемерна, и Ванда отгоняет мысли, погружаясь в ощущения. Падая, но не разбиваясь. Ральф старается замедлиться — насколько это вообще возможно — и не кончить раньше времени. Это сложно, боже, кто бы знал, как сложно, но первое, что его волнует — это Ванда. Ванда, которая подаётся вперед, сжимает в себе, сводит с ума и стонет прямо в губы, будто и была создана для этого. Для него одного — Ральф не намерен делить её с призраками. Больше нет. В нём поднимается волна ярости на Вижна, и он, что есть силы, сжимает её ягодицы и делает несколько сильных толчков, от которых Ванда вскрикивает, что и разжигает его желание ещё сильнее. Нежность отступает и что-то животное, — возможно, нужное им обоим, — прорывается наружу. — Почти, — хрипит ему в шею Ванда, и Ральф сохраняет этот темп, прислушиваясь к её трепещущему телу. Это длится несколько минут — целую вечность, — но когда она вздрагивает в его объятьях, цепляясь за волосы, так и не высохшие, а теперь и вовсе спутанные от пота, и стонет прямо в ключицы, Ральф теряет связь с реальностью окончательно. Два или три движения внутри неё, сжимающейся от наслаждения, и он кончает следом. Силы покидают разом, он наваливает на Ванду всем весом, но тут же перекатывается набок, хватая воздух ртом и притягивая её к себе. Ванда срастается с его телом: дыхание — одно на двоих, мысли — общий спутанный клубок, сердце — гремящее на весь мир нечто. Лежат так, сплетённые друг с другом, чёрт пойми сколько. На разговоры нет ни слов, ни сил, и поэтому остаётся лишь целоваться. Целуются лениво, неспешно, то и дело опадая на кровать и тяжело дыша. В какой момент Ванда хмурится и замечает: — Ужин остыл. Ральф вспоминает об этом, будто это было сотни лет назад, но теперь жизнь возвращается на круги своя, как и ощущение голода. — Значит, нужно его разогреть. — Да, — соглашается Ванда, находя его футболку и натягивая её на голое тело. — Да, — вторит ей Ральф, и счастье пронзает всё его существо. * После запоздавшего ужина они выходят на террасу. Ванда в его футболке и коротких шортах, Ральф — по пояс голый, но в джинсах. После «я лучше ничего не ел» и «боже, какая же ты красивая» сообщает: «Хочу курить, сигареты в машине», на что Ванда пожимает плечами и вдыхает свежий горный воздух глубоко в лёгкие. Ральф возвращается через минуту, в темноте чиркает спичкой, подкуривает и так же глубоко затягивается, подмигивая ей. И лишь позже Ванда увидит на окне снежный шар с Вашингтоном — с домом Ральфа — и улыбнётся. Той самой улыбкой, в которую он влюбился, как мальчишка. А пока они стоят на террасе, сигаретный дым растворяется, ускользая ввысь, Ральф обнимает Ванду со спины, и сердца бьются спокойно. — Можешь остаться? — Ванда думает, что вопрос глупый, но всё равно уточняет. — Конечно могу, но мне завтра на работу. Ничего? — Ничего, — перехватывает дым из его рта и выдыхает. — Цыганский поцелуй. — Что? — Ральф переспрашивает, а она, поёжившись от ветра, объясняет: — Я росла в Восточной Европе, и там это называлось цыганским поцелуем. Из-за бедности, чтобы сэкономить сигареты, цыгане передавали дым друг другу вот так. — Хорошо, что мы с тобой не цыгане, — Ральф смеётся, тут же давится дымом, но быстро откашливается. — Ну, чем-то мы с ними всё равно похожи, — они очень любвеобильный народ. — Если это намёк, то я его понял, — Ральф тушит окурок в маленькой банке в углу, притягивает Ванду к себе и целует. Она отбивается, но недолго — сдаётся ему и своим выбором остаётся довольна впервые за долгое время. В голове, как мантра, стучит ральфовское: «теперь всё хорошо», и Ванда начинает в это верить. Что-то глубоко внутри подсказывает, что вера, как и всегда, обернётся против неё, но сегодня, хотя бы сегодня, она верит в сказку, и этого более чем достаточно. Её действительность — это Ральф, а остальное — к чёрту.