Укрощение строптивого

Автор надеется, что читатель не сильно расстроится, если повествование о неожиданной, но приятной встрече прервётся на время, ведь ему вдруг стало казаться, что он слишком много времени уделил любовным разборкам главных героев. Никому ещё не показалось, что автор уделяет непозволительно мало внимания другим парам, хотя копаться в отношениях, в которых уже давно всё сложилось и царствует любовь, как ни странно, не менее интересно? Давайте перенесёмся в следующий день. В мирное раннее утро, в довольно-таки дорого обставленную, но справедливости ради маленькую квартирку неподалёку от университета на верхнем этаже. Представим до тошноты идиллическую картину: две комнаты, среди которых одна спальня и одна "gaming room", названная "задротской комнатой" по прихоти не страдающего от отсутствия чувства юмора хозяина, довольно маленькая, но светлая кухня и совмещённый санузел. Зайдя в квартиру и пройдя до конца коридора упираешься в ту самую обитель комиксов, манги, Х-box-a, двух мягких кресел-мешков и белого двуспального матраса; окна занавешены чёрными шторами, не пропускающими свет, стены испещрены "татуировками" из различных рисунков, плакатов, билетов в кино, подписанных постеров, и вообще вся обстановка говорит о том, что именно в неё хозяин квартиры вкладывает всю свою любовь и средства. Однако же по пыли на любимой клавиатуре и идеально лежащему на матрасе пледу можно обнаружить, что, несмотря на беспредельную любовь к всяческим "задротским" штукам, комната не навещалась уже несколько дней, посему, игнорируя лёгкое шипение готовящегося завтрака и стука посуды из находящейся рядом кухонки, сделаем пару шагов назад и на цыпочках проберемся в спальню, в которую прикрыта дверь. Сложно назвать комнату исключительно местом для сна: здесь стоит рабочий стол, большой телевизор, книжные полки, зеркало вполовину большой стены и валяющиеся около коврика для гимнастики две гантели. Королём комнаты можно считать белый угловой диван, стоящий поближе к стене и застеленный сейчас чёрным постельным бельём, из дебрей которого доносится чьё-то мерное посапавание. Одежда, валявшаяся тут и там последние три дня, аккуратно сложена на стуле рядом со столом, а окна раскрыты пошире, чтобы проветрить комнату от заполнивших её за несколько горячих дней и ночей слившихся в один запахов. Было бы нечестно с нашей стороны нарушать чей-то мирный сон, но одеяло, скрывавшее фигуру доселе находящегося в царстве Морфея парня, неожиданно зашелестело, и из-под него показалась взъерошенная шевелюра. Вслед за тихим шуршанием раздалось привычное "повару" с кухни причмокивание, и после того, как фигура под одеялом несколько раз недовольно перевернулась с одного бока на другой, протянула длинную, худощавую руку в сторону пустующей стороны ложа, перед нами предстаёт очень помятое и очень сонное лицо очень выспавшегося, несмотря на вышеперечисленные эпитеты, Ким Тэхёна. Да, кто бы мог подумать, что автор всё-таки наберётся смелости и рискнёт нарушить единение двух, говоря пафосно, сплетёных душ (и тел…?) Но разве честно было бы с его стороны проигнорировать интерес читателя и не пораздражать его, ожидавшего выяснить, что же произошло с Юнги и Чимином, резкой сменой объекта повествования? – Гукки-и-и-и, – раздаётся ленивый скулёж, и как по команде в проёме появляется тёмная растрёпанная макушка миловидного альфы, что держит в зубах лакрицу и пытается подавить умилённый от вида такого мягкого хёна полустон. – Доброе утро, – удовлетворённо тянет Чон и улыбается широко-широко, доставая сладость изо рта. – Я пытаюсь спалить свою квартиру и испортить твой завтрак, не хочешь помочь? – Я хочу, чтобы ты заказал пиццу и лёг ко мне, – капризно прохрипел старший и протянул просяще ладошки в сторону Чонгука, приглашая его вернуться под одеяло и поспать подольше. – Не могу. Мы договорились о том, что углеводная бомба после течки плохо влияет на твой желудок ещё полгода назад, хён, поэтому поднимайся. Даже целовать тебя не буду, пока не пройдёшь на кухню, – выдаёт это лохматое чудо и быстро ретируется к своему кулинарному шедевру, уворачиваясь от летящей ему в голову подушки. – Противный ребёнок, – кидает ему вслед Тэхён и падает обратно на диван с мученическим стоном прикрывая лицо одеялом. Справедливости ради, угроза Чонгука работает безотказно: и вот омега, во всей своей тэхёновской красоте, появляется на маленькой кухне, весь из себя помытый, побритый и в чистых, пахнущих кондиционером, выстиранных заранее Чоном, вещах. Останавливается позади пыхтящего над стручковой фасолью в соевом соусе альфы и утыкается подбородком плечо, глядя на сие безобразие. – Должен признать, родной, что это выглядит несъедобным ещё больше, чем пахнет, – за этим следуют примирительный чмок в плечо и мягкое объятие за точеную талию. – Я… может, отварим яйца, хён, как обычно? Белок очень важен, – выключив плиту, младший опускает голову и проходится ладонью по лицу, после чего разворачивается, беря лицо своей пары в ладони и смотря прямо в глаза. – Я очень круто варю яйца, знаешь ли. А мои бутерброды из хлеба и майонеза вообще лучшие… – Может, пригласишь меня на рамён? – выгнув бровь, интересуется старший с похабной улыбочкой, чем заставляет Чонгука тихо рассмеяться и чмокнуть его нежно-нежно в уголок губ. – Тебе не кажется, что мы наелись рамёна за эти три дня? – выпуская парня из объятий спрашивает тот и подходит к своему телефону, собираясь делать заказ в их с Тэхёном любимом ресторане доставки. – Брось, Гукки, мы корейцы. Мы любим рамён, к-поп и дорамы, – пожимает плечами парень и присаживается на стул, тут же подгибая одну ногу под себя, а вторую сгибая в колене и обнимая. Через полчаса оба с довольным видом и в полной тишине набрасываются на привезённую еду, а молчание и чавканье прерываются только тогда, когда младший доедает и отставляет свою коробочку в сторону, устремляя взгляд на омегу, что сосредоточенным видом втягивает лапшу с громким "сю-ю-юп". – Малыш, нам надо поговорить, – отрезает Чонгук, заставляя Тэхёна чуть ли не подавиться, отставить еду и вытереть заляпанный рот ладонью. – Я ебать обосрался, Гукки! Что за серьёзный тон? – недовольный омега устремил взгляд на парня и отложил палочки, быстро поднимаясь на ноги и практически бегом подлетая к Гуку, усаживаясь ему на колени. – Если ты сейчас скажешь, что мы расстаёмся, то я сначала тебе хлебало разукрашу, потом той швабре, на которую ты собрался меня променять, понял? Или тому швабру… – Стой! Тэ… что? – Чонгук на секунду даже забыл о том, что он вообще-то серьёзный альфа, который вытащил свою пару на разговор. – Что за чушь ты несёшь? Я рисковал своим сердцем, ещё школьником начал катить к тебе, студенту, а ты мне выдаёшь эту хрень? В своём уме вообще? – Тогда этот разговор несерьёзный, я спокоен, – довольно тянет старший и мягко целует юношу в губы, прогибаясь в спине и потираясь своей грудью о грудь Чона. – Нет… хён…, – мямлит Гук между поцелуями, – да стой же ты! – удерживая любимого за плечи, парень отрывается и тяжело выдыхает, качая головой. – Пожалуйста, выслушай меня, это очень важно. – Ладно, маленькая брюзга, я весь внимание – вздыхает парень, но вставать с колен совершенно не собирается, запуская длинные пальцы в отросшие волосы Чонгука. – Хён, что ты собираешься делать дальше? – через какое-то время всё же произносит альфа и приобнимает юношу за талию, смотря прямо в глаза. – Что за глупые вопросы? Ты уже наверняка собрал мои вещи. Я поеду домой, – начинает тот, перебирая пряди младшего, – разложу всё по полкам или забью на это хуй, спрошу у Чимина, как прошли эти три дня, мы с ним обсудим, какими изощрёнными способами разорвём задницу Мин Юнги… – Блять, именно, хён, именно, – не выдержав, вздыхает Чонгук, поднимается на ноги, снимая с себя Тэхена, проходит к стойке и наливает себе воды в стакан. – Именно так ты и сделаешь. Поедешь в свою гадюшную общагу, чтобы подтирать сопли Чимин-хёну, – с негодованием в голосе выплёвывает альфа и опрокидывает себя целительную Н2О. – Гукки? – Тэхён приоткрывает рот в удивлённой гримасе и подходит к Чону, беря его за руку. – Только не говори, что ревнуешь к Чимину. – Боже, – прикрыв лицо ладонью, Чонгук даёт себе несколько секунд, чтобы успокоиться, поднимает взгляд на хёна и измученно улыбается. – А я могу не? – Гукки! – на этот раз голос Тэхёна звучит громче и возмущённее, а между бровей появляется заметная складка. – Чимин – мой лучший друг… – Лучший друг! – едва ли не выкрикивает Чон в лицо Тэ, вырывает руку и идёт в гостиную, всё ещё хранящую запах его омеги. – Лучший друг, Тэхён, – не сын! – взрывается парень и распахивает шкаф, начиная выворачивать содержимое одной из полок. – Сколько мы встречаемся, хён? – Г-год? – кажется, старший даже мяукнуть ничего не может – настолько его поражает вид Чонгука, находящегося в ярости. – Сраный год! – подхватывает Чон, доставая что-то красное и вязаное. – Сколько времени ты проводишь со мной течки? Год! Сколько ты почти ежедневно бываешь у меня? О удивление – год! – юноша подходит к омеге, сжимая ткань в сильных пальцах, и продолжает уже спокойно говорить, стоя лицом к лицу, предварительно прикрыв глаза и вздохнув. – И уже год ты говоришь о том, что хочешь жить со мной, но не можешь, потому что Чимин – закомплексованная лялька, которую до сих пор надо кормить с груди. – Гукки, ты… – Знаешь, что это? – Чонгук поднимает руку и смотрит на то, как округляются глаза Тэхёна. – Твой шарф, который ты потерял весной. Я сплю с ним, Тэхён, потому что мне физически больно, когда тебя нет рядом. Спасибо, что ты забыл его у меня и так и не вспомнил, где мог оставить. – Мы с тобой уже обсуждали это, – начинает омега, когда обретает дар речи. – Я не могу оставить Чимина: он очень умный, но абсолютный тупица в жизни, как маленький ребёнок… – Которому надо повзрослеть, хён, – Чон переходит на шёпот и прикладывает ладонь к холодной щеке пары. – Тем, что ты поддерживаешь его детство, ты оказываешь ему медвежью услугу: он знает, что в случае чего у него всегда есть мы с тобой. Но мы ему друзья, а не родители. В итоге страдаем мы с тобой, а Чимин продолжает жить в неведении и считать, что его проблемы разом решатся его лучшим другом и его парнем, альфой. Эй, – юноша оставляет короткий поцелуй на лбу омеги и слабо улыбается. – Я тоже люблю Чимина, он мой друг, но я хочу, чтобы он уже открыл глаза и понял, кто он есть. И я очень хочу никогда больше не собирать твои вещи перед уходом… – Гукки, послушай меня, – Тэхён опускает ладони на плечи младшего и ласково улыбается. – Я понимаю твои претензии, но ты очень торопишься. Я приду и поговорю с Чимином, но я не могу обещать, что сегодня же явлюсь к тебе с чемоданами и начну раскладывать вещи. Тем более, что мне кажется, что больше в моей постоянной опеке он в скором времени перестанет нуждаться. Мягко проведя ладонями от плеч младшего к его шее, омега улыбнулся своей самой фирменной и самой убийственной улыбкой и оставил целую череду мягких поцелуев на щеках Чона, его лбу и маленьком носе, как бы говоря: “Никогда не сомневайся в том, что я всегда буду рядом”. Несмотря на деланный спокойный тон, Ким буквально разрывался изнутри: видеть своего маленького уже-не-школьника в подобном состоянии было не просто страшно, а до жути больно, поскольку в сознании всегда сидело то вытянувшееся в немом восхищении лицо паренька, что подошёл во время школьной экскурсии по их университету, и начал выпытывать у Тэхёна, на каком направлении тот учится и какой у него номер группы, что приходил каждый день после уроков, чтобы подоставать старшего своими уверениями в том, что выяснение номера Ким Тэхёна это вопрос первостепенной важности для выпускника-Чонгука, что целую неделю уговаривал Чимина, чтобы тот начал натаскивать его в хореографии, потому что на направлении живописи Чон бы при всём желании не пробился. Какой же большой должна была быть чаша терпения этого человека, что сейчас опустился до крика на того, кого буквально боготворил? Как давно горечь обиды стала переливаться из этой чаши, кислотой разъедая душу парня и заставляя думать, что есть кто-то или что-то важнее его, чонгукового, спокойствия. – Прости, что накричал, – выдохнул Чонгук и уткнулся лбом в плечо хёна, притягивая его к себе за талию. – О брось, я даже завёлся, – старший, отбрасывая тревожные мысли, усмехнулся и прижал его крепче к себе. – А за шарф я тебя ещё посажу, мелкий ворюга. – Хён? – раздаётся из района плеча, и после того, как прозвучало вопросительное мычание, на шею приземляются губы младшего в неожиданном поцелуе и сладком: "Я так люблю тебя"...

…

– О Боже, блять, – мягкие волосы рассыпаются по простыням, сливаясь с их цветом, а смуглая кожа, кажется, так великолепно смотрится на чёрном, что Чонгук готов умереть прямо сейчас, сменившим положением и опрокинувшим Тэхёна на жёсткие подушки дивана. – Блять, Гукки, да, здесь, – следом раздаётся низкий и глубокий стон, когда особенно расчувствовавшийся альфа делает грубоватый и резкий толчок в ещё растянутое после течки колечко мышц, обильно сочащееся природной смазкой. Ладонь омеги взметается к лицу младшего и притягивает его к себе для влажного, почти животного поцелуя, больше напоминающего укусы, а стройные ноги плотно обхватывают талию альфы для более близкого контакта. Оторвавшись от поцелуя и продолжая ритмичные движения сильными бёдрами, Чонгук берёт лицо парня в ладони и впивается в него взглядом, буквально заставляющим Тэхёна, доселе с поскуливанием насаживающегося на член пары, чувствующего скорую разрядку, замереть и приоткрыть губы в этот раз не в восхищённом выдохе, а в удивлении. Стеклянные карие глаза, не разрывая зрительного контакта, буквально смотрят в душу, будто позволяя омеге заглянуть в парня, увидеть всё обожание, всю боль перед предстоящим расставанием, маниакальную привязанность и бесконечную нежность. – Тэ, Боже, ты такой… – Я люблю тебя, Гукки, – со слезами на глазах выдыхает Ким и прикрывает рот ладонью. – Я так люблю тебя… – Блять, – не выдерживая, Чонгук упирается носом в шею юноши и, сделав последний толчок, кончает, не выходя из омеги, что, почувствовав тёплое семя внутри и начинающий набухать узел альфы, пачкает их животы белёсой вязкой жидкостью, громко простонав любимое имя. – Прости, мы… кажется, застряли, – Чон слегка усмехается и поднимает голову, начиная покрывать поцелуями начавшее солоноветь лицо своего омеги. – Эй… малыш, ты?.. я был так хорош, что ты расплакался? Больше не буду, – с улыбкой шепчет он и собирает слёзы парня пальцами. – Я всё время буду так плакать, если ты будешь так смотреть, приду-у-урок, – тянет Тэхён, притягивая того к себе за плечи и заключая в крепкие объятия. – И у нас реально проблемы. Возьму, вот, не куплю таблетки и ты станешь двадцатилетним папашей. – Я брошу университет, – обнимая Кима в ответ, начинает альфа и трётся носом о его висок. – Буду сидеть с малышом или малышкой, а ты закончишь обучение и будешь содержать семью, – довольно заканчивает он и прикрывает глаза. – Никогда бы не подумал, что ты будешь курицей-наседкой-содержанкой, – шмыгнув носом, усмехается старший и хочет что-то добавить, как вдруг тишину комнаты нарушает громкая мелодия идиотского рингтона Тэхёна (серьёзно, как можно было додуматься поставить первый опенинг из OnePunchMan-а на звонок?). – Ох, надо ответить, – хрипит парень и, закинув руку за голову, нащупывает телефон, отвечая на звонок и ставя на громкую связь. – С вами говорит самый счастливый и затраханный омега самого великолепного альфы, Ким Тэхён. Да-да? – будто мурлыча, говорит старший под тихое хихиканье Чонгука. – Фу, ну и идиот, – слышится недовольный мягкий голос на другой стороне провода. – Слушай… ммм… Тэ? Ты мог бы остаться сегодня у Чонгука? У меня… ммм… будут… гости?