Что есть суть любви

      «Михаил, я не знаю, что с этим делать!»

      «С чем?»

      «С Рыбой! Как оказалось, я понятия не имею, как люди заботятся о своих стадах. И я уверена, что этим рогатым не нужно жить в воде с наличием определённых водорослей.»       «Ведь лучше всего ей будет вернуться в реку, но там я не смогу её опекать, она должна жить со мной, но мне даже думать не надо, чтобы знать, что Вельз не позволит принести реку в Ад. Можно сделать маленький пруд и положить туда водоросли, и сделашуш»       «Я чихнула и оно отправилось. Сделать маленькое Солнце, как от свечи, и кормить!»       «Это правильно, Михаил?»       «Во всяком случае, я сделала именно так. Рыбе нравится.»       «Знаешь, ты была права. Ни один чёрт не знает, что там выходит из меня, но мне нравится, что Рыбе нравится.»       «Но не думай, что можешь задирать нос и вести себя как Та сволочь.»

      Михаил едва ли ни с ужасом — и запоздалым довольством — читала кучу писем. Почти месяц она не отрывалась от бумаг, с трудом структурируя свою работу: слишком много людских молитв: от тех людей, что спасались в горах и на крошечных, наскоро сколоченных плотах, и от тех неверных Ей, чьё горе было слишком сильно, чтобы не пробиться сквозь веру в ложных богов; слишком много нового, требующего проверки, в людском мире, которого не затронул Потоп; слишком много запросов в Ад и оттуда, но большую часть этого кошмара Гавриил взял на себя — и Михаил столько раз забывала спросить, как он умудряется всё успевать, пребывая на Земле порой дольше, чем на Небесах. И так много отчётов и внутренних депеш, по делу и без!       Неудивительно, что письма Дагон после первого затерялись сначала у Гавриила, потом у Михаил на столе. И удивительно, что охотливый до всяких замечаний и вопросов брат не стал лезть на этот раз; что Дагон снова не крикнула в эфир и не случилось никакой катастрофы; что Дагон эти письма вообще писала.       Письма чуть жгли ладони и пачкали их пеплом и сажей: Дагон писала углём, и у Михаил не хватило выдержки, чтобы не провести пальцами по буквам, кривым и скачущим, лезущим друг на друга, с острыми и резкими завитками. Было похоже, что одно предложение писало десять разных демонов, закрыв глаза и держа палочку в зубах, не зная при том ни единой буквы. От прочитанных строк жгло где-то в сердце, и Михаил ловила себя на мысли, что хотела бы услышать последние слова вслух, только знала, что Дагон их написала именно потому, что сказать бы никогда гордость не позволила.       Ответить на письма Михаил не успела. Дагон прислала ещё одно с местом и временем встречи: снова на берегу Амазонии, и Михаил видела, с какой силой демон нажимала на уголёк. В середине небольшого текста он, очевидно, сломался, и его мелкая крошка перепачкала лист, чуть растёрла буквы, когда Дагон смахивала её с бумаги. В тексте Михаил виделась нежность и, чтобы избавиться от наваждения, ей понадобилось стоять с запрокинутой головой, взирая на тусклый свет Сфер так долго, что глаза заслезились. Михаил улыбнулась, в смятении думая, что за чувство она сейчас испытывала. Такая светлая тоска, обнадёживающая, такая необходимая. Её Михаил, как ангелу, было вполне достаточно.

***

      Ответа Дагон уже не ждала, хотя втайне надеялась его получить. Совершенно не секретом было то, что Наверху все зашивались, да и Внизу ситуация не была лучше. Внизу никогда не было лучше… Но если прочие демоны вздыхали, желая передышки и отлынивая от работы всеми невозможными способами, то Дагон была в приподнятом настроении.       Во-первых, она гоняла этих демонов за шкирки, рычала своим звучным голосом на весь Ад, повышая желание работать. Не то чтобы оно повышалось, но видимость деятельности была, а Вельзевул вполне благодарно — благодарно! — кивнула и на это. Об этом достижении Дагон решила рассказать Михаил лично.       Во-вторых, Вельзевул меньше стала лазить на Землю. И, конечно, Дагон не выдохнула с облегчением, помня суровый взгляд архангела грёбаного Гавриила ещё до Падения и его праведный гнев в Битве; Дагон за Вельзевул совсем не волновалась, и это была её любимая ложь. До тех пор, пока Михаил снова не заговорит об этом, очевидно.       В-третьих, Вельзевул стала больше времени обращать на саму Дагон. Вряд ли у неё был другой выход, когда демон сначала чуть не затопила Третий Круг, едва на испортив тысячелетнюю документацию, а потом нервно кружилась вокруг рабочего стола с кучей вещей, которые точно к работе отношения не имели. Потом появился аквариум — маленький стеклянный домик для Рыбы.       — Это теперь твой фамильяр? — будто между прочим спросила Вельзевул, рассматривая притаившуюся в водорослях Рыбу.       — Нет, просто Рыба, — Дагон пожала плечами, разумно не рассказывая причины её появления. Чтобы Михаил там не думала об отношениях, а в Аду нельзя вот так просто взять и поговорить начистоту. В Аду грязно и пахнет болью.       Вельзевул выгнула бровь:       — Зачем она тебе?       Дагон снова пожала плечами, склонив голову и усиленно делая вид, что перебирает документы. Она сбилась ещё на двадцатом пергаменте.       — Охота, чтобы была.       — Делать тебе больше нечего, — фыркнула Вельзевул, но в голосе её сквозило едва уловимое понимание. И даже жалость… За её обычной безэмоциональностью трудно было различить хоть что-то, но Дагон воспряла духом. Вельзевул постучала пальцем по мутному стеклу: в Аду Дагон ни за что не добиться того, чтобы свет отражался от стекла так, как от водного пузыря на Земле.       Рыба мрачно посмотрела на Вельзевул одним глазом, чуть показав голову из мотка водорослей; моргнула, повернулась и ткнулась мордой в стекло, разинув зубастую пасть, пытаясь поймать палец. Вельзевул криво усмехнулась.       — Забавная, — протянула устало и повернулась к Дагон: забрать отчёты демона Кроли. Кроли в Аду никто не доверял, поэтому Вельзевул следила за ним особенно пристально.       С щемящей тоской в груди Дагон приняла то, что ей всё же доверяют. Она улыбнулась Вельзевул так мягко, насколько могла; клыки царапнули губы, чешуя непривычно сильно стянула кожу.       Вельзевул как будто не обратила внимание; взяла свитки с тяжёлым вздохом и ушла к себе в кабинет.       Нестерпимо сильно захотелось сказать ей что-то… хорошее. Такое похожее на первый в мире солнечный луч — Дагон видела, как Вельзевул сильнее распахнула глаза на его свет; на мокрое облако, смешное, щекочущее, от которого волосы вьются, и тяжелеют перья… Перья у них теперь — неподъёмные, окостеневшие от сажи и слипшиеся от смолы, в пепел рассыпавшиеся… Вельзевул такие слова точно не оценит. Не оценит она эту дурацкую заботу!       Но ничего другого Дагон для неё не хотела.

***

      Михаил Дагон дожидалась, плавая в мутноватой после паводков воде. Рыбы плыли по своим делам рядом с ней, не боясь и не пытаясь атаковать: Дагон не злилась. Она устала и просто не знала, что должна чувствовать. Она хотела спросить об этом Михаил, но с каждым гребком понимала: от разговоров, пусть и было их не много, она устала тоже. Потерялась, запуталась, а из ориентиров — только Адские документы и наставления архангела; и уходящее в тьму дно под телом.       — Дагон! — раздался голос Михаил сквозь толщу воды. Дагон слышала хорошо, даже эту тошнотворную интонацию: благодать. Пришлось вынырнуть и плыть к берегу. В Михаил Дагон виделось обещание нового, свежего, того, что не давило бы на плечи, не душило.       Снисходительный взгляд и вдохновенная улыбка по меньшей мере раздражали, но представить, что будет без них, Дагон не могла. Она пробурчала что-то несвязанное в ответ на приветствие Михаил и бухнулась рядом с ней на песок, не трудясь отжимать волосы от воды и натягивать одежды.       Михаил нагота, похоже, совсем не смущала: она не скривилась и Суть её не затрепетала в возмущении. Дагон хмыкнула на это осознание и подняла на стоящую Михаил прищуренный взгляд.       — Что сегодня?       Архангел села рядом на пятки, держа спину идеально ровной и сложив руки на коленях.       — Расскажи мне о Рыбе.       Дагон рассказывала запоем, забыв про ставшее уже привычным дыхание, про усталость и обиды, радостная, что есть кому слушать. Дагон хотела бы рассказать это Вельзевул, но стала бы она вот так слушать: с блестящими интересом глазами, с вопросами и мягкими кивками головы? Стала бы она сидеть так близко, забавно морщась, когда Дагон взмахивала руками и трясла волосами, брызгая водой? Было бы отвратительно, если бы она это делала.       — А где же твой фамильяр, Дагон?       Михаил спросила осторожно, и Дагон повела плечами, стараясь не показать своего напряжения.       — Это была цветастая змея. Она же большая, да и в воде живёт, — Дагон облизнулась, всматриваясь в линию горизонта. — Плавает где-то там, может, подле ноева дома плавучего. Какой прок-то от неё у меня на шее?       — И вы так можете?       — Ага. Только теперь я рыбиной обратиться не смогу, но мне и не надо. Это тело тоже вполне ничего, — она развела руки, оглядывая себя. Не заметила, как закусила губу Михаил и как на миг покраснели её щёки. — Мы вообще редко в животную форму обращаемся, надобности почти никакой, и возможностей меньше.       — Зачем же тогда другие демоны держат фамильяров при себе?       Дагон хохотнула.       — У Хастура с его жабкой любовь; Асмодею нравится покрасоваться, а большинству просто плевать, — пожала плечами.       — А Вельзевул?       Веселье пропало совсем. Дагон надулась.       — Вельзевул Муху с собой на Землю раньше брала — чтоб всё правильно было, теперь перестала. Она у неё в кабинете сидит, и мелкие пускают слухи, что она сжирает провинившихся. Зачем тебе это?       — Если фамильяр для Вельзевул многое значит, ты можешь проявить участие, — объяснила Михаил.       — Что в чём проявить? — Дагон прищурилась, не сдерживая смешка. На лице Михаил отразился ступор: она приоткрыла рот и задумалась, нахмурившись.       — Проявить заинтересованность в отношениях Вельзевул и фамильяра, в нём самом. Знаешь, разговоры тоже являются частью заботы, особенно, если ты спрашиваешь, — Михаил улыбнулась.       Дагон шумно вдохнула, зачёсывая пятернёй всё ещё влажные волосы, слипшиеся от соли. Провела ладонью по лицу, цепляясь когтями за чешую.       — Вельз плевать. Она ненавидит всё… это, ненавидит, — голос у Дагон дрогнул, она выдохнула через рот. Внутри её начала бить дрожь; или она просто замёрзла? Но солнце припекало, кожа уже была сухой и нагрелась. Дагон согнула ноги в коленях, съёживаясь. — Она ненавидит свою Суть, ненавидит всё и всех, что и кто её окружает, ненавидит всё, что связано с Адом.       Ещё один вздох, и Дагон замолчала, думая о том, что перед ней снова разверзлась бездна, и демон падала, падала, падала… Только больше не было боли, лишь гадкое, холодящее Суть ощущение стремительного падения в тёмную неизвестность. Она не знала, что теперь её ждали мягкие, успокаивающие объятия, обещавшие, что однажды Дагон сможет летать.       — Ад не похож на место, к которому можно испытывать хоть что-то, кроме ненависти и отвращения. Никто не считает, что демонам должно нравиться в Аду, — тихо сказала Михаил после недолгого молчания. Дагон посмотрела на неё, склонив голову к коленям.       — Мы Восстали не для того, чтобы Пасть и творить зло.       — Я знаю, — почти шёпотом, как самую сокровенную тайну. Наверное, за это с Небес могли скинуть.       Что-то надломилось, треснуло внутри Дагон без права на восстановление. Казалось, что внутри неё уже нечему портиться — всё переломалось, когда её тело ударилось об Адскую твердь, осыпалось и растворилось в сере. Что выросло в вакуумной пустоте, чтобы теперь так болезненно-приятно давать о себе знать?       Впервые за много лет Дагон захотелось расправить свои крылья — она ведь даже не знала, как они выглядят, только предполагала. И не хотелось думать о том, что Михаил была не искренна. Не хотелось ничего более говорить. Дагон легла на песок, повернувшись к Михаил лицом, и закрыла глаза. Она спала редко, и никогда не могла угадать: легче станет или тяжелее?

***

      Михаил наблюдала за Дагон с улыбкой. Суть трепетала, искрилась от беспричинного счастья, а Михаил просто смотрела, с облегчением понимая: Дагон изменилась не сильно. Она всё также весела и любопытна, до опасного и глупого доверчива; болтлива. От неё всё ещё веет заразительным восторгом, и всё равно, что с налётом известковой боли и раздражения.       Но и ныло в груди от этого же. Простые, короткие слова оставили Михаил висеть в невесомости, без поддержки и опоры — и только за голос Дагон, её дыхание и взгляд можно было зацепиться, чтобы понять: мир не рухнул, Михаил ещё существовала. Она даже могла сказать, что всё хорошо.       Только где-то бушевала гроза, на Небесах ждала работа: у Михаил было не очень много времени, а сказать Дагон нужно было многое. Михаил осторожно коснулась рукой её плеча, но быстрее, чем она успела что-то сказать, запястье было перехвачено, сжато цепкими пальцами до боли, и два горящих глаза, будто и не спросонья, смотрели на Михаил. Через секунду Дагон разжала пальцы, сморгнула напряжение, укладываясь на спину. Михаил медленно растирала запястье, ощущая, как внутренности скручивались от неоправданного страха и шока.       — Я хотела продолжить разговор, — привычно скрывая сумятицу внутри, проговорила она. — У меня и, как полагаю, у тебя ещё много работы.       Дагон сложила руки за головой, вздохнула:       — Валяй.       Похоже, извиняться она не собиралась, да Михаил и не ждала этого от неё: трудно упрекать демона в излишней осторожности. От этого становилось не по себе. Странно было видеть Дагон, действительно готовую напасть, пусть совсем недавно Михаил только и думала, что она это сделает. Или должна была думать?       Михаил вернулась к прерванной теме, делая вид, что ничего не случилось.       — Поговори с Вельзевул о жизни в Аду, — она поймала предупредительный взгляд Дагон и поспешила уточнить: — Не прямо сейчас и не с таким посылом, с которым ты рассказывала об этом мне. Но простое «Очень тяжело, да?» покажет достаточно. Забота — это не только исцеление и жертвенность. Ты позаботишься, также и разделив чувства и эмоции ближнего. Нужно просто показать, что тебе не всё равно.       Дагон фыркнула, закатывая глаза.       — И как это сделать?       У Михаил загудело в голове.       — Словами, Дагон, — она старалась, чтобы её голос звучал ровно. — Выбери время, когда вы будете не полностью погружены в работу, когда никто лишний вас не отвлечёт, и просто поговори. Скажу заранее: без слов говорить тоже можно, но, насколько я поняла, вы на это внимание не обращаете. Поэтому говори вслух. Это могут быть самые обычные фразы, к которым ты не сможешь ничего предъявить: «Младшие демоны совсем распоясались, скоты. Отвратительно, что тебе приходится разбираться со всем этим», «Ангелы своими замашками переходят всякие границы, ты имеешь полное право поставить их на место»… — Дагон хохотнула. — Или можешь сказать прямо: «Я знаю, как тебе тяжело», «Я понимаю, почему ты злишься»…       — Мы не говорим об этом, — устало выдохнула Дагон, не давая закончить мысль. — Просто пойми, что не принято об этом говорить.       — Но ты же рассказала об этом мне.       — С тобой всё иначе!       Дагон взмахнула рукой, резко садясь и снова обнимая себя за колени. Михаил захотелось укрыть её крыльями. Слова отпечатались на Сути.       — Но когда тебя что-то останавливало от разговоров? — вместо объятий Михаил наклонилась ближе к Дагон, подняла руку, чтобы погладить демона по спине, но вовремя одумалась. Улыбнулась. — Ты же всегда говорила, кричала обо всём первая. Тебе бы в пору Вестником вместо Гавриила быть.       Слабой попытки пошутить она не оценила. Отвернулась, задумавшись о чём-то, наверняка неприятном. Нужно было говорить дальше.       — Что случится, если ты скажешь? Что такого ужасного Вельзевул может ответить, если ты спросишь: «Как ты себя чувствуешь»? — Михаил снова натягивала вопросы на нервы и выдержку Дагон, хотя уже знала ответ. Она заговорила мягче, тише, будто успокаивая демона: — Ты боишься, что она прогонит тебя, разозлится на тебя. Но скажи мне честно, действительно ли Вельзевул может так сделать?       Дагон что-то зло буркнула в ответ, засопела, и Михаил пришлось переспросить.       — Почему ты не двигаешься? — повторила Дагон громче, запрокинув голову и прикрыв глаза.       — Что?       — Ты говоришь и не двигаешься. Держишь руки на коленях, как будто они не твои, спина — точно колонну проглотила, и лицо как у мраморной статуи, — объяснила, не скрывая нарастающего раздражения в голосе.       Михаил нахмурилась.       — Если ты пытаешься уйти от разговора, то зря. Я повторю ещё раз: тебе это нужно, а не мне.       — Никуда я не пытаюсь уйти, я спрашиваю тебя.       — Потому что незачем двигаться во время разговора. Всё, что я хочу сказать, я говорю словами, — ответила, не пытаясь гадать, почему Дагон вдруг заинтересовалась этим. Это что-то значило? Если это была очередная уловка, то сейчас Михаил не стремилась её раскрыть.       Дагон усмехнулась:       — А как же говорить без слов, если ты не двигаешься?       Михаил ответила не сразу. Закусила губу, силясь совладать с эмоциями: вдруг так страшно стало отвечать на вопрос — что, если Дагон поймёт, как много значит для Михаил? Что она тогда скажет? Собственные волнения могли бы вызвать смех, если бы не пекли Суть, не были бы так тесно связаны со всем, о чём Михаил думать вообще не стоило — было запрещено.       — Иногда достаточно быть рядом в нужный момент, — наконец сказала она, но слова давались с трудом. Господи, Боже её, она должна была помогать, а не нуждаться в помощи. — Взять за руку и сжать, давая понять, что на тебя можно опереться. Обнять. Переглянуться и кивнуть. Просто подать потерянную вещь. Но это сработает, если за этим будут наблюдать.       — Вряд ли она посмотрит, — бросила Дагон. Голос её звучал почти равнодушно.       — Скорее всего, тебе придётся мириться с тем, что ты ничего не получишь взамен за свою заботу.       — Ты тоже с этим миришься? — глаза Дагон сверкнули на солнце, на миг возвращая былую яркость. Михаил сморгнула. — Ведь это не сделка — я ничего не должна тебе за помощь.       Михаил кивнула. Слабо улыбнулась, чувствуя, как спрятанные крылья сводит судорогой, как Суть сжимается — до неправильного болезненно сильно.       — Конечно нет. Но такова ангельская сущность…       Ей хотелось добавить ещё много слов. О том, что она просто рада быть вместе с Дагон, снова слушать её путанные рассказы, видеть блеск в её глазах, отдалённо чувствовать трепет живой Сути… О том, что ангелы безответно могут любить целый мир — как и должны. О том, что молчаливо любить Дагон с каждой встречей становится всё сложнее, что молитвы и забытье больше не спасут Михаил от этого. Но она готова окунуться с головой в этот омут и более не сожалеть о сказанном. Однако о некоторых вещах ей придётся молчать вечно.