Что есть суть любви

      — Знаю, ты побьёшь меня за этот вопрос, но как, чёрт кривой, это поможет мне? — Дагон почти что взвизгнула. — Что мы здесь делаем?       — Будем учить тебя понимать и разговаривать, — ответила Михаил, снисходительно улыбаясь. Она испытывала странное удовлетворение от возмущения Дагон, комичного, полу-наигранного, ведь в этом была вся она. Сыпала эмоциями, яркими и жгучими, как тучи — дождевые капли.       Дагон не злилась по-настоящему, Михаил это знала, а потому совесть её была чиста.       — Разве не ты пару дней назад утверждала, что болтун из меня лучше Говнокрыла? — она привстала на цыпочках, шипя Михаил на ухо. Ещё чуть-чуть — и тряхнёт архангела за рукав.       — Сделаю вид, что я не слышала этого оскорбительного прозвища, — Михаил нахмурилась, но тоже — лишь для вида. И вернула в мысли и голос строгость. — Я думаю, что тебе будет полезно перестать бояться говорить о том, что для тебя, якобы, неприемлемо. И я думаю, что людской базар сгодится для этой цели. Здесь много людей с разными характерами, разными желаниями и настроениями — и кому-то из них обязательно нужна помощь.       Дагон коротко рыкнула:       — Но мне не нужно им помогать!       — Ты действительно так считаешь? — она резко повернулась, смотря на Дагон сверху вниз — в глазах блеснуло острое недовольство: сколько можно было спорить? — Ты можешь спокойно подойти к любому человеку и спросить, нужна ли ему помощь, так, чтобы он не проклял тебя, не сбежал, а доверился тебе? Ты можешь спокойно спросить это у Вельзевул?       — При чём тут эти люди и Вельз? — процедила Дагон сквозь зубы; клыки скрипнули о клыки. Михаил знала, что давит на больное, и оттого противно ныло за рёбрами, но иначе упёртого демона было не пронять.       Мысленно Михаил перевела дух, возвращая на лицо выражение умиротворения.       — Можешь счесть это за тренировку. Если сейчас у тебя будет получаться заботиться о людях, которые не смогут тебе навредить, физически или психически, то часть страхов в отношении Вельзевул исчезнет сама собой.       — Решила дать мне деревянный меч вместо настоящего?       — Ты сама не хочешь ошибаться. И ещё раз: забота — это и помощь в том, с чем человек не может справиться сам, это опора в минуты слабости и растерянности, когда обстоятельства вдруг становятся сильнее. Часто бывает важно понять, когда наступает этот момент, самому, не дожидаясь просьбы, которой может и не быть, и тогда помощь ценнее.       Дагон только вздохнула на пространное пояснение, перекатилась с мысков на пятки и уверенным шагом двинулась в глубь базара. У Михаил засосало под ложечкой: правильно ли она поступает, действительно ли это всё нужно Дагон? Но хуже уже быть не может, поэтому Михаил пошла следом, становясь для людей невидимой.

***

      Дагон сама себе удивлялась: сколькими разными словами она могла проклясть своё решение связаться с ангелом! Да и самого ангела тоже, и себя, и весь мир в целом. Люди вокруг шумели похуже голодных чертей; слышалась отборная ругань от одного прилавка с украшениями и увещевательный тон от другого. Старая женщина горбилась то ли от возраста, то ли от тяжести ноши. Дагон быстро нашла Михаил взглядом, и та только кивнула по направлению к старухе. Дагон скрипнула зубами.       Вот делать ей больше нечего! Люди! Она терзала их души в Аду, она с такой особой тщательностью следила, чтобы они страдали как можно больше и при жизни, и после неё! А теперь?       — Вам помочь?       Дагон растянула губы в улыбке, надеясь, что это не похоже на привычный оскал и вселяет доброжелательность. Вот же ж!..       Старуха подняла свои блёклые, слезливые глаза и на её иссохшем лице отразилось облегчение.       — Если тебе не в тягость, дорогая, — и уже протянула увесистый мешок и глиняный кувшин, что до этого прижимала к груди: там было молоко. Дагон приняла всё из дрожащих рук покорно и без вздохов.       Это точно то, что нужно делать? Ощущение, что Михаил в чём-то ошиблась, не покидало Дагон всю недолгую дорогу от базара до невзрачного домика старухи. Он был затерян в переулках небольшого городка среди других, более приметных домов, в которых была жизнь. Здесь же было пусто; тусклая и явно пережившая своё обстановка выдавала не самое лучшее положение хозяйки в обществе и… одиночество.       — Где же ваши дети? — спросила Дагон, следуя за старухой на кухоньку, чтобы поставить мешок: там были одни продукты.       Та горько улыбнулась.       — Сына на войне слёг, женой не успев обзавестись, одна дочь от проказы сгинула ещё в младенчестве, вторая с полюбовником бежала — позор скрыть хотела, — старуха шмыгнула носом, утёрла глаза краем платка. — А муж мой в могиле лежит третье лето, змея укусила.       С ответом Дагон не нашлась. «Сочувствую», «сожалею» было принято говорить в таких случаях, но Дагон и близко не ощущала в себе ничего подобного — только глухое, серое равнодушие; в голове бессознательно мелькали формы на поступившие души. Но для заботы этого недостаточно, так ведь? Она безмолвно стала выуживать из мешка муку, масло и завёрнутые в тряпки куски вяленого мяса.       — Горюешь? — вяло поинтересовалась. Для приличия. Погрузила кувшин в яму у стены.       — А как не горевать, дорогая? — старуха горько усмехнулась, расставляя покупки по местам. — Доживаю здесь одна, а жизнь и опостылела… — она смутилась своих слов, поджала губы и покачала головой. — Как звать-то тебя?       — Дагон.       Здесь не знали её имени, и она могла говорить спокойно.       — Я Ситачаран, — Дагон рассеянно кивнула, не совсем понимая значение имени, а старуха продолжила, улыбаясь, видно, воспоминанию: — Отец мой говорил, что сила стоять и ходить — вся в ногах, вот и хожу до сих пор. А что значит твоё имя, дорогая? Прежде я не слышала ему подобных.       Дагон приоткрыла рот и поняла, что сказать нечего. Точнее, говорить она не хочет. Имя ей дала Та, кто потом отвернулась, выкинула из своего дома и сердца. Но имя демон оставила…       — Рыба, — ответила наконец. Оглянулась ещё раз, чувствуя, что должна была сделать что-то ещё: внутри настойчиво зудело, заставляя нервно сжимать и разжимать пальцы. Столько ещё можно было спросить — и узнать. И нечто гнало вон, на улицу, а лучше — в привычно мрачный Ад. — Мне пора.       — Спасибо тебе, Дагон.       Она кивнула в ответ, отгоняя от себя еле ощутимый человеческий свет, и поспешила покинуть дом, пропахший одиночеством и бессмысленностью, обветшалый, нуждающийся в починке и заботе. Какой от него прок? Какой прок от жизни этой старухи? Что заставляло её оставаться здесь, а не уйти вслед за теми, кого она любила? Но спросить об этом было выше сил Дагон.       На улице она не встретила Михаил, да и не хотела этого. Она остро нуждалась в пространстве и времени, чтобы подумать, осознать и принять мысль, которая даже формироваться в голове не хотела. Дагон что-то упускала, что-то очень важное. Могла она найти это снова, вернувшись на базар?       Следующей тренировкой стал мужчина, торгующий зерном. Таща наполненный мешок из глубины своей лавки для состоятельного покупателя, он раскраснелся и на лбу выступили капли пота, но помощи не принял, обозлившись и велев Дагон заняться своим делом. Она только фыркнула в ответ. Её дело — копаться в бумагах в Аду, а не гоняться за людьми, неспособными самостоятельно что-то сделать. Это была ложь, но, наверное, лишь отчасти.       Дагон наблюдала за другими с мученическим выражением лица, ведь ошибаться больше не хотелось. Кто не мог справиться сам, кому помощь была действительно необходима, кто бы не оскорбился? Успокоить взбесившуюся козу, которая словно чувствовала, что, расставшись с хозяйкой, её зарежут; указать дорогу к выходу с базара; собрать рассыпавшиеся плоды; выставить товар на прилавок или убрать его; не дать упасть; придержать воришку за шиворот. Раза с пятого Дагон начала понимать: от таких людей веяло острым запахом отчаяния, совсем не сильным, но обещавшим превратиться в злость или усталость. От Вельзевул этой раздражающей смесью несло почти постоянно, и Дагон подумала о том, что нужно будет понять, когда именно быть внимательнее.       Среди людей Дагон не устала, это было похоже на маленькую игру. Но смысла этой игры демон упорно не хотела понимать, чувствуя, как что-то ещё давит на неё из глубины её Сути, оно восставало, свирепое, кричавшее о том, что Дагон совершала не то, что должна, то, что было ей противно по природе. Только это — в ответ на благодарственные улыбки, на слова, на предложение отплатить чем-нибудь взамен; ничего из того, что предполагала Михаил. Снова Дагон было всё равно, а ведь она уже говорила об этом, убивая ява.       Странный день заканчивался, а пользы от него не было никакой. Дагон ушла из города, когда солнце склонилось к горизонту. Она не стала оглядываться на невысокую городскую стену или рассматривать фермы, рассыпанные по берегам реки; направилась сразу к воде, решив дождаться Михаил там. Архангел появилась, довольная и сияющая, едва Дагон подошла к самому берегу.       — Мне плевать на всех этих людей. Моя помощь им ничего не значит, — выдала демон, и улыбка на лице Михаил пропала. — Я поняла, что ты имела в виду, говоря о заботе, но это всё не для меня. Они, — Дагон махнула рукой в сторону города, — не для меня.       Михаил поджала губы, размышляя над ответом.       — Разве ты не научилась понимать?       Дагон захлебнулась воздухом. Да, стало яснее, да, в голове начал формироваться план, но зачем так сложно, так муторно, так противоестественно!.. Об этом она сказать не успела: Михаил устало улыбнулась, словно через силу и положила руку Дагон на плечо:       — Ты словно выкинула из головы всё то, о чём я тебе говорила утром, о тренировках, — её голос стал тише. — Успокойся, прошу тебя.       Дагон пришлось выдохнуть: Михаил не была настроена на ссору, и если продолжить, она могла уйти совсем. Дагон такого больше не хотелось.       — Убери, — кивнула она на руку и села, вытянула ноги, погружая ступни в воду. Михаил села рядом, как обычно, на колени, подобрав одежды, чудом не пачкающиеся от влажной земли и травы. Дагон не заметила, как дёрнулись пальцы Михаил, как дрогнула её Суть.       — Всё это вызывает во мне лишь злость, — тихо сказала демон и Михаил внимательно на неё посмотрела. — Будет ли то же самое с Вельз?       — Я не знаю точного ответа на этот вопрос. Но если ты хочешь о ней заботиться, это не должно вызывать негативных эмоций, ведь о людях ты заботиться не хочешь.

***

      После базара они встречались непостоянно, раз в две недели, раз в месяц, всегда в новых местах, что-то обсуждая — в основном, милосердие и его проявления, отношения — пока между людьми, потому что раскрывать тайны каждой стороны никто не хотел. Дождь над Азией прекратился и больше не прибывала вода, угрожая затопить весь мир; Она словно опомнилась, остановила всё в слабом подобии испуга, и Михаил, не веря в Её страх, вздохнула с облегчением. Но небо было затянуто мрачными тучами, ковчег всё ещё беспокойно плавал в новом океане, пугающем в своей безмерности.       Дагон встречи считать перестала, Михаил же помнила все до единой. Это была девятая. Днём они наблюдали за жизнью небольшого поселения в Японии у берега моря и до захода солнца не обмолвились почти ни словом. Дагон считывала эмоции у матери, кормящей новорождённого сына, у юноши, что впервые шёл на охоту с отцом, у старика, рассказывающего кучке ребятишек о плодах, у мужа, что недавно захоронил жену, и его брата, пытающегося утешить вдовца.       Михаил, погрузившись в свои мысли, почти не замечала напряжённого лица Дагон, её сведённых к переносице бровей и постоянных ужимок; иногда она что-то ворчала себе под нос, не обращаясь ни к кому. Михаил проникалась людской жизнью, думая о том, что ангелы не должны сидеть на Небесах, разгребая бумаги. Ведь их долг — он здесь, в полных слёз глазах и обречённо опустившихся руках. И пусть эти люди поклонялись своим богам — ложным богам, демонам, это не должно было иметь никакого значения. Но почему-то имело, и неверных детей своих Она утопила, других оставляла без своего тепла… Михаил думала о том, что ангелы так поступать не должны, независимо от того, мёрзли ли они сами. Меж лопаток зазудело, заныло и вдруг таким острым стало желание увидеть Дагон, что-нибудь сказать, хоть что-нибудь!..       Демон, скинув с себя сумятицу чувств, что принёс ей новый урок, неожиданно завела беззаботную беседу о глиняных божках, о представлении людей о том, кто управляет этим миром, и что из этого вытекает. Михаил разговор поддержала с радостью, пусть и не могла сказать многого, но отчаянно желая видеть улыбку на лице подруги, слышать её смех. Они ушли в буковый лес, впервые говорили о чём-то, что никоим образом не касалось заботы. Ночь подступала быстро, ещё быстрей темнота и приятная прохлада пробиралась в лес, но едва ли это мешало архангелу различить запальчивый блеск в глазах Дагон, отблески лунного света на её чешуйках, которые, скорее всего, были лишь мороком от наполняющего грудь Михаил счастья и умиротворения.       Всё закончилось внезапно, когда, отражаясь от стволов деревьев, разговор прервал протяжный стон. Михаил его поначалу и не заметила, но Дагон замерла, вскинув подбородок и закусив губу, и Михаил прислушалась следом. Ещё один стон, сдавленный, потом долгий, переходящий в вой и отчаянный крик; смутные мольбы, отдельных слов было не разобрать. Дагон тяжело вздохнула, а Михаил уже двинулась на звук.       Спустя, наверное, минут десять быстрого шага, они наткнулись на двух людей: те самые отец и сын охотники, что уходили в лес утром. Едва завидев шедшую впереди Михаил, юноша поднял свой лук, гримаса яростного отчаянного страха исказила его лицо; он плакал. Его отец полулежал, приваленный к дереву, и из распоротого живота вытекала кровь, и ослабевшие руки уже никак не останавливали её.       Михаил сделала шаг назад, становясь за Дагон. Юноша тут же перевёл лук на неё; его руки подрагивали, тетива скользила в мокрых от крови пальцах.       — Я помогу, — выдохнула Дагон, подходя чуть ближе и протягивая руки ладонями вверх. — Помогу, — повторила, смиряясь с неизбежным лечением незнакомого человека и успокаивая парнишку.       — Правда? — уточнил срывающимся голосом, но всё же отступил.       — Правда, — заверила Дагон, но в её тоне не было ни капли уверенности, только огромная усталость.       Она не умела врачевать, но, что делать при ранениях, знала. Это было ей так же знакомо, как письмо или плавание. Знакомо — но не желанно. Она промывала рану молча, молча накладывала повязку из тряпья, что чудесным образом нашлось у неё в сумке — и сумка оказалась на поясе тоже благодаря чуду. Движения её были скованы, тяжелы, словно руки не принадлежали ей, словно ноги онемели, а в голову налили свинца.       Наверное, она злилась и потому, что помогать людям — прямая обязанность Михаил как ангела, но она лишь качнула головой, пряча за спиной руки. Михаил всё сильнее сомневалась в том, что выбрала для Дагон правильный путь. Ей казалось, что движут Дагон иные цели, а не те, которые должны были, и это рушило весь план. Михаил оглянулась на демона; пора было ей оставить все планы, не пытаться найти правильную дорогу, а просто идти и вести за собой…       Михаил пришлось позаботиться о том, чтобы парень не выяснял, что две женщины, так странно одетые, делали ночью в лесу со всеми этими непонятными предметами. Он вертелся вокруг отца и Дагон, выспрашивая, всё ли с ним будет в порядке, гудел о том, как он промахнулся и кабан вспорол брюхо отцу, как не имел сил, чтобы вытащить его к дому. Но Дагон ни разу не оборвала его грубым словом, кивала и поддакивала, словно действительно слушала, и даже что-то спрашивала иногда, занимая мысли парня чем угодно, кроме возможной смерти отца. Михаил только наблюдала, но знала, что мужчина выживет.       — Ты голодный? — спросила Дагон, смывая кровь с рук. Вода в сосуде удивительным образом не заканчивалась, и парня это не волновало.       — Угу, — он кивнул и виновато потупил голову. Шмыгнул носом. — Негодный я охотник.       — У всех случаются промашки в первый раз. Держи.       Дагон выудила из сумки привычный для этих мест хлеб из желудёвой муки и вяленое оленье мясо и протянула парню.       — Спасибо! — просиял он, не веря собственному счастью. Улыбка, даже усталая, сделала из него совсем ребёнка — сколько ему: двенадцать, шестнадцать? — И за отца спасибо! Я должен буду, жизнь за жизнь, — выговорил, строго глядя на Дагон.       — Не нужно. Твоя жизнь тебе ещё пригодится или семье твоей, — бросила она. Но в глазах парня было неверие, почти что оскорблённое, и Дагон добавила: — Я не собираю долги. Понял?       Он нерешительно кивнул. Потом ещё раз под напористым взглядом демона и только после её ответного «И ладно» принялся за еду, усевшись подле спящего отца и на время забыв о его спасительницах.       Спасительнице. За всё это время Михаил ничего не говорила, не делала, сливаясь с темнотой и прохладой ночи, и Дагон и головы в её сторону не повернула.       Когда парень доел — очень быстро, она вернула его с отцом в дом небрежным взмахом руки; сумка тоже исчезла. Демон повернулась к Михаил.       — Знаешь, вся эта помощь людям, милосердие, бескорыстность… Мне кажется, ты пытаешься сделать из меня ангела, — сказала она без злости в голосе, без отчаянно-возмущённого блеска в глазах. Это настораживало, но сказать что-либо в ответ Михаил не успела. — Это бесполезно, я демон, я не хочу возвращаться. Не хочу и не могу.       Последние слова были ближе к истине; Михаил знала, что Дагон хотела бы, она допускала эту возможность, позволяла себе эфемерное желание. Наверное, она хотела, чтобы её не считали злом, чтобы воспринимали без предубеждения, чтобы видели в ней яркую морскую звезду, и сначала думали о красоте — красоте Сути и сознания, а потом об опасности. Дагон хотела бы, чтобы всё было проще, чтобы мир был понятным, прозрачным, как капля воды.       — Ты говоришь «Не хочу, я демон» из-за упрямства, — возразила Михаил спустя несколько минут молчания. — Но я не хочу сделать из тебя ангела.       Дагон посмотрела на неё с кривой улыбкой, показывая все свои острые зубы; царапины на губах стали видны отчётливее.       — Врёшь.       Она ушла, скрылась за деревьями, а потом Михаил почувствовала, что исчезла совсем.       Михаил помотала головой: она не могла лгать! Только не Дагон! Но мысли, до этого упорно скрываемые на дне сознания, настойчиво бились о череп, требуя заметить их и принять: Михаил хотела бы, чтобы Дагон не знала Вельзевул, не Падала, а осталась на Небесах рядом с ней. Но это было бы непозволительной жестокостью по отношению к Дагон, и Михаил снова помотала головой. Гадкое желание, прожигающее дыру в Сути, недостойное ангела, несвойственное ему требовалось искоренить, уничтожить, чтобы добиться гармонии с собой. Дагон не могла быть рядом всё время, как близнец, но могла быть рядом иногда, когда хотела, когда этому рада… Михаил отчаянно надеялась, что их встречи приносят удовольствие не только ей самой, что не она одна томится в ожидании и не только для того, чтобы продолжить обучение, но и просто увидеться, услышать голос. Вряд ли Дагон волновали подобные вещи. Михаил должна была это принимать без оговорок, и она старалась, всеми силами старалась любить беспрекословно, беззаветно, любить… как Бог.