В каждом Доме кого-то ждут

Первый нервный срыв среди воспитателей на памяти Ральфа происходит осенью. Стрекоза, белобрысая, с огромными глазами в круглых очках, которую взяли на место исчезнувшей Мыши, забивается в угол учительской, обняв колени, и трясётся. Сколько она так сидит, Ральф не знает; он, войдя, и замечает её не сразу, а когда замечает, сначала хочет тихонько уйти. Но следом за ним протискивается Доктор — тоже воспитатель, получивший имя, скорее, от чумных докторов, чем от каких-либо других. Он смотрит на Стрекозу цепким оценивающим взглядом и достаёт припрятанное в комнате успокоительное (хотя хотел бы, наверное, бензин и спички). Ральф мнётся рядом, закуривает и протягивает сигарету Доктору. Тот сухо кивает, принимая. Успокоительное Стрекозе помогает ровно настолько, чтобы она подняла голову от худых коленей и смогла говорить. Глаза у неё при этом даже без очков нереалистично большие, безумно выкаченные и слишком зелёные. Доктор смотрит на неё с холодным интересом и курит не спеша. Ральфу неловко, он отходит за пепельницей. — Как вы можете так спокойно здесь находиться? — спрашивает Стрекоза, и, хотя она всё ещё крупно дрожит, голос звучит на удивление чётко. — Вы же понимаете… чувствуете. Вы ведь видите? Лицо Доктора ничего не выражает, будто на нём действительно остроклювая средневековая маска, поэтому Стрекоза оборачивается к Ральфу за поддержкой. Он же смотрит, как Доктор стряхивает пепел в подставленную пепельницу. — А эти дети? — продолжает она, и голос её всё же срывается. — Они же… Вы смотрели в их глаза? Они… — Что? — твёрдо спрашивает Доктор, и становится понятно, что он ждёт список минимум из десяти пунктов с объяснениями, почему дети такие пугающие, и если там будет что-то мельче зверских убийств и заначки из человеческих сердец в подвале, он этот список не примет. Стрекоза вдруг всхлипывает, шмыгает носом и снова утыкается в колени. Доктор пожимает плечами. В Могильник они тащат её вместе с Ральфом и оставляют там сидеть на стуле в прихожей и смотреть в чистую белую стену перед собой, потому что на большее она не способна. Доктор сообщает о ней Паукам и тут же уходит, Ральф задерживается, смотрит на её бесслёзные застывшие глаза и трясущиеся плечи и тоже спешит убежать. *** — А знаешь, в чём дело? — доверительно наклонившись к самому его лицу, спрашивает Шкаф позже. Он уже достаточно пьян, и это его нормальное состояние вечером воскресенья. На Ральфа он дышит перегаром, и он отстраняется так далеко, насколько может с зажатым в ладони Шкафа запястьем. — Если начнёшь выяснять, что эти дети сделали, то они окажутся как будто вовсе ни при чём. — Глаза у Шкафа маслянисто блестят в свете настольной лампы, ему явно очень хочется сообщить свою мысль, пока он ещё может внятно говорить. — Будут качать головами и делать вид, что не при делах. Знаешь, что самое подробное они могут тебе ответить? Дом её не принял. И хер знает, как это понимать. Ральф морщится и пытается аккуратно вывернуть своё запястье из его захвата. Он не лезет в женскую половину Дома, но не сомневается, что у девушек хватило бы таланта довести воспитательницу до психушки и строить потом ангельские глазки. Он отлично знает, как это бывает. — А самое тупое, — вцепляясь в его руку ещё крепче, продолжает Шкаф, — что ты им поверишь, потому что эта треклятая шарага действительно сама решает, кому тут жить. И если тебя не принимают, — Шкаф демонстрирует жёлтые зубы, — то ты либо сваливаешь сам, либо съезжаешь крышей, как эта. Если повезёт, то вообще ничего не замечаешь, как Лось. Ральф недоверчиво хмыкает. Вот уже кого Дом принимает полностью, так это Лося, кажется ему. Достаточно посмотреть, как дети перед ним стелются. И слушаются они его одного из всей администрации. Шкаф видит его скепсис, но только ухмыляется и ничего не поясняет. — А я вот пью, — заканчивает он почти гордо, делает большой глоток и на этом теряет способность связно выражаться. Ральф наконец высвобождает свою руку и идёт к себе. Свет уже выключен, и коридор кажется длиннее и холоднее. Ральф считает окна от учительской до своей комнаты. После пьяных мистических историй Шкафа мерещатся всякие шорохи, и что-то невесомо касается лица. Ральф чешет щёку и смеётся про себя над всеми этими глупостями, особенно про Лося. Если Шкаф сам считает, что его не приняли, то откуда ему знать? *** Посреди ночи Ральфа будит отголосок его собственного вопроса. «Но любит ли Лося Дом?» Чёрт.