В каждом Доме кого-то ждут

Ральф никак не может угадать возраст Лося. Наверное, ему за тридцать, может быть, даже за сорок, но каждый раз, как Ральф пытается определить, он натыкается на его глаза, и ничего не выходит. Лось никогда не отводит взгляд и не прячется — всегда спокойный и открытый. Он носит коричневые пиджаки и бежевые рубашки, почти всегда при галстуке. Летом позволяет себе рубашки с коротким рукавом, открывающим сухие локти и быстро загорающие запястья. Серые волосы он старательно причёсывает каждое утро, а под вечер всё равно оказывается растрёпанным и сам этого не замечает. У него морщины у глаз и носа — кто знает, мимические или возрастные? — если у Лося всё-таки есть возраст. Вот дети явно считают его некоей приближенной к божеству сущностью, и, может, они и правы. Они вообще чувствительны к такого рода вещам. Лось слушает старые пластинки в конвертах со стирающимися рисунками, сидя в кресле и покачивая ногой в ритм. Иногда он закрывает глаза, откидывает голову на спинку и дремлет, а иногда читает. Музыка ему не мешает. У него много разных книг, в основном таких же старых, как и пластинки. И те и другие явно прошли не через одни руки. В книгах по психологии, педагогике и медицине — скупые заметки и подчёркивания и много закладок, в художественной литературе с подклеенными корешками — редкие чайные следы. Лось не любит есть за книгами, но порой не может удержаться от чая. А чая у него много. Пакетированный стоит в глубине полки и почти не достаётся: Лось заваривает тёмно-зелёные мятые листья и сушёные цветы в белом снаружи и коричневом изнутри чайнике. В его комнате пахнет не по-Домовски: уютно, и происхождение травяного аромата вполне объяснимо. Когда он читает, то надевает маленькие квадратные очки без оправы и сразу становится похож на чьего-то дедушку или, как минимум, доброго дядю, приезжающего на Новый год с подарками. В такие моменты мерещится треск камина. Лось не отказывает в гостеприимстве тем, кто к нему приходит — будь то воспитатель или воспитанник, — и не отказывается от долгой беседы. Это, конечно, если у него нет важной бумажной работы, но и её он готов отложить. Лось ничего не затягивает до последнего момента, у него всегда есть время. Он предлагает к чаю фрукты и включает музыку. К концу разговора проигрыватель всегда забывают выключить, и он шелестит пустой иглой. У Лося негромкий мягкий смех и добрый голос. Он треплет детей по головам, и они растекаются от удовольствия. Он присаживается рядом с ними на корточки, обрабатывает синяки и царапины и спокойно отчитывает за драку. И дети, теряясь в его серьёзном голосе, подавленно кивают и действительно не дерутся ещё неделю. Лось проводит всё время в Доме, ни к кому не уезжает, и никто не приезжает к нему. Получается, у Лося нет семьи там, в Наружности, а есть только Дом, комната с уютным запахом и сотня бесконечно верных ему детских душ. В этом есть что-то несправедливое, когда Ральф об этом задумывается. Он не считает, что каждого должен кто-то любить, но Лосю точно нужен кто-нибудь, кто… Сформулировать сложно, но от того, что у Лося этого кого-то нет, очень тоскливо. Хотя какая, в сущности, Ральфу разница? Никакой, но он всё равно спрашивает. — Нет, — Лось качает головой и всего на секунду прячет взгляд в полупустой чашке. — Романтическое общение с женщинами — это не моё. Ральф понимает, что он хочет сказать, только по тому, как напрягаются плечи Лося и каким беззащитным вдруг кажется его взгляд. Иначе осознание созревало бы неделю и ударило бы в голову в самый неподходящий момент. От неловкости это не спасает. Ральф кивает: не потому, что девушки тоже вне сферы его романтических интересов, — просто хочется, чтобы Лось снова расслабился. Как реагировать, Ральф не очень представляет. Впрочем, это ведь всё ещё не его дело.