В каждом Доме кого-то ждут

Ральф понимает, что что-то не так, когда, заполняя документы для очередной поездки в санаторий, в графе имя уверенно пишет «Ральф». Тупо смотрит на отдельно стоящие угловатые буквы и шепчет обречённо: — Блять. — Вы что-то сказали? — директор поднимает голову от своих бланков, весь такой тактично-вопросительный. Ральф качает головой. Жук бросает взгляд на документы и понимающе улыбается. — Ладно уж, — усмехается он. — Ничего страшного. Подпишите здесь, я сам всё заполню. Ральф оставляет подпись — не имя, не кличка, а какая-то злая царапина — и уходит. Чувствует себя осмеянным: директорское снисхождение убийственно. У себя в кабинете закуривает, смахивает со стола тополиный пух и три окурка. Навязчиво возвращается вопрос, почему Ральф. Назови его Уродом или Цветочком, он бы привык, даже, честное слово, отзываться бы начал, но не писал бы это в графе ФИО. А ему дали целое имя, и кто-то может подумать, что так всегда было, и страшнее всего — он и сам начинает так считать. Сигарета мнётся в каменных пальцах. Холодок пробегает по позвоночнику, когда Ральф не может вспомнить, что он должен был написать в этом поле. Выдвигает ящики резко, так что стол шатается, ищет паспорт, или права, или что угодно, хоть квитанцию из прачечной, но находит только пустые пачки сигарет, три пепельницы и непишущие ручки. Они называют это Наружностью. Всё, что находится по ту сторону серых стен — такое же серое и выжженное, но принципиально другое. Она им не нравится, это ясно — хорошее место Наружностью не назовут. А Ральфу срочно туда нужно, потому что там он и не Ральф, и не Р Первый, а кто-то, очевидно, безымянный, потому что документы он так и не нашёл. Ему остро нужно убедиться, что Дом не сожрал его, как когда-то Мышь, и он не развеется по ветру, едва переступив порог. Он сталкивается с Лосём у выхода — кажется, у него было хорошее настроение, но теперь он встревожен. Вид у Ральфа нервный, раздражённый, да ещё и с сигаретой. Её он сразу бросает, и окурок тут же подбирает чья-то ловкая рука. — Мне нужно прогуляться, — хрипит он, стремясь прорваться мимо Лося, только чтобы угодить прямо ему в руки. Он мягко разворачивает его за плечи и уводит в сторону своего кабинета от горячего хода в Наружность. Лось смотрит обеспокоенно и говорит, что Ральфу не стоит сейчас оставаться одному, потому что сначала нужно успокоиться. Ральф плохо его слышит, потому что безоконная лестница вдруг начинает пахнуть мокрым асфальтом, и, кажется, он видит на ней режущую глаз дорожную разметку. Ральф часто моргает, пока дорога не превращается обратно в серые стёртые ступеньки. Когда Лось в своём кабинете впихивает ему чай с ромашкой и мятой, Ральф с отвращением понимает, что он о нём заботится. Конечно, Ральф молод, ему всего немного за двадцать, он не так далеко ушёл от своих воспитанников, и Лось — по привычке, наверное — принимает его в свой круг тех, за кем нужно присматривать. Вот он и заботится: крепко держит за плечи, будто Ральф сейчас грохнется в обморок, и спрашивает, что случилось, так что дыхание оседает на щеке. Горячий июнь, горячие руки, горячий чай — у Ральфа кружится голова, и снова пахнет мокрым асфальтом. Он делает большой глоток и обжигает себе язык, чтобы вернуться к реальности. У Лося в глазах — ничего, кроме тревоги за младшего коллегу и небесной синевы, но рассказать ему не получится. Не похож он на человека, способного забыть своё имя, или того, кто видит трассу посреди лестницы и прочие вещи, которые просто не могут быть там, где они есть. Расскажешь — сочтёт сумасшедшим, и, пожалуй, будет прав, хотя Ральф себя сумасшедшим совсем не чувствует. Наверное, это первый признак. — Душно, — отвечает он наконец, в доказательство дёргает за взмокший от пота ворот футболки и, сбросив с себя руки Лося, уходит.