В каждом Доме кого-то ждут

Они называют это Наружностью. То, что находится за коридорными окнами. Оттуда видно только пустыри и незастроенный аппендикс улицы — самая неприглядная и безобидная часть Наружности, по мнению Ральфа. Но они не любят и её. Поэтому старательно закрашивают. По окнам второго этажа расползаются кривые пошатывающиеся звери и маленькие птицы с гигантскими крыльями — такими и должны быть животные, если их рисуют впопыхах ночью при дёргающемся свете фонарика. Воспитатели качают головами и называют это хулиганством, ищут художников и проводят разъяснительные беседы со всеми, кого затаскивают в актовый зал. Ральф мрачен и молчалив настолько, что разъяснительную беседу проводят и с ним тоже. Наполовину отмытые стёкла, все в цветных разводах и красочных подтёках, выглядят уныло и жутко, как будто кто-то долго рыдал чем-то ядовитым. По ту сторону солнце апокалиптично гаснет, потому что начинается октябрь и у него нет больше сил проникать через грязные окна. Когда краска остаётся только около рам и уборщицы выдыхают с облегчением, окна снова покрываются рисунками. Детей снова тащат в актовый зал и грозят пальчиком, воспитателей просят поговорить со своими группами отдельно. Ральф заходит в вверенную ему комнату, и все нравоучения, которые он успел придумать по дороге, застревают в горле. Это не поможет. Он уверен, что среди художников были и его воспитанники, если вообще не каждый из старших приложил к окнам свою кисточку, но это не хулиганство. Они ничего не прячут и не лучатся самодовольством от успешности шалости. Они смотрят на Ральфа в упор, и, перебегая взглядом от одного лица к другому, он встречает решимость, надменность, скуку и ни капли стыда. — Оставьте окна в покое, — говорит Ральф устало, — вам это не поможет. Уходя, он уносит с собой воспоминание об упрямо сжатых губах и ядовитых усмешках. Конечно, их это не останавливает; словно назло они расписывают блестящие редким солнечным светом окна с ещё большим усердием. Стёкла отмывают, они замазывают их, стёкла меняют — они разрисовывают и новые. Воспитатели собирают военный совет в учительской, потемневший коридор второго этажа давит на всех, пятнично пьяный Шкаф кричит, что это специально, чтобы помотать им нервы. Принцесса сдержанно предлагает что-то, в чём скрывается призыв «Голову с плеч!», Лось настаивает на переговорах. Ральф смотрит на своих коллег, уставших, раздражённых, ничего не понимающих, и сам выглядит не лучше. Только, чем больше он смотрит, тем больше ему страшно. Нестерпимо хочется на всех наорать, только он ещё не придумал, что именно кричать. Что это не бездумный вандализм. И точно не творческий порыв. И это не им назло. Это протест, но не против школьных правил или воспитательского надзора — мелочи, оставленные младшим. Это протест против реальности — той, за стёклами, которые они в эту минуту, должно быть, расписывают. Которую они не любят, которая подбирается к ним всё ближе и которую нужно уничтожить. Спрятаться от неё. Ральф представляет, что у них получается: однажды краску оттирают со стёкол, но оказывается, что кроме того размытого и невнятного, что проглядывало сквозь плотный слой рисунков, ничего и нет. Только невидимый дождь стучит по подоконнику. И Дом со своим расписным внутренним двором — всё, что осталось, как ковчег, посреди стёртого мира, в который больше не нужно уходить. Последний кусочек мозаики встаёт на место, и только тогда Ральф понимает, что разговоры стихли. И что он вцепился в подлокотники кресла, у него от напряжения затекла спина и он наверняка бледнее самой смерти. Лось накрывает ладонью его запястье поверх рубашки, в миллиметре от голой кожи кисти. Это немного отрезвляет. — Ты перенервничал, — ставит диагноз Шкаф и тут же предлагает лечение: — Тебе нужно выпить. Ральф отказывается и, ссылаясь на головную боль, уходит к себе. Со второго этажа доносится едва слышное мышиное копошение. Утром он узнаёт, что на военном совете было принято решение ввести ночные дежурства. Это ничего не даёт. Воспитатели сонно скользят фонариками от окна к окну и дёргаются на каждый шорох, иногда кажется, что удастся схватить край чьей-то футболки, но он неизменно выскальзывает из пальцев. Теперь дети рисуют в темноте, и получается что-то совсем тошнотворное. От вида смазанной и растекающейся флоры мутит. Второй этаж пропах краской и оконной замазкой, Ральф не высыпается и вместо проведения разъяснительных бесед раздаёт подзатыльники. Когда он возвращается с очередного ночного дежурства, из-под двери Лося пробивается тонкая полоска тёплого света. Ральф задумчиво останавливается. Он устал и напуган, он задыхается при виде закрашенных окон, но он боится действительно поймать кого-нибудь в темноте, потому что кто знает, что они сделают с ним, если он прервёт их полуночный ритуал. То, что он единственный понимает, что происходит, выматывает ещё сильнее, чужая недогадливость раздражает, и мешает спать то, что он не может придумать, что с этим знанием делать. Хочется курить или разговаривать, и Ральф ради разнообразия выбирает второе. — Не помешал? — спрашивает он, закрывая дверь. Лось поднимает голову от своей книги и улыбается уголком губ. — Нет, проходи, конечно, — он откладывает книгу в сторону и указывает на кресло напротив, куда Ральф почти падает. — Как ты? С Лосём всегда хочется сказать, что всё в порядке. Особенно когда он так заботливо смотрит. Ральф перебарывает это желание и отвечает честно: — Так себе. Нет, не нужно чая, спасибо, — добавляет он быстро, когда Лось уже почти поднялся. — Вся эта ситуация с окнами меня скоро доканает. — Никому это не нравится, — участливо соглашается Лось, — но однажды им надоест и они займутся чем-то другим. Может быть, — он коротко улыбается, — перейдут на порчу другого имущества. Ральф смотрит на него с сомнением. — Ты понимаешь, почему они это делают? — спрашивает осторожно, всё ещё не до конца уверенный, что стоит вываливать все свои догадки разом. В очередной раз задумывается, не является ли это шизофреническим бредом. Лось пожимает плечами. — Они подростки в том возрасте, когда хочется бунтовать и самовыражаться, и они избрали для этого такой способ. Это пройдёт. — Как-то они слишком сильно заморачиваются для подросткового бунта. Лось на это улыбается. Он слишком расслабленный и снисходительный, и Ральфу вдруг хочется потрясти его за плечи. — В чём же ты видишь причину? — спрашивает вежливо. Ральф сомневается ещё секунду, но необходимость поделиться страхами с кем-то более опытным и явно более компетентным, чем он сам, перевешивает. Ральф смотрит в глаза Лосю без тени ответной улыбки. — Они пробуют вычеркнуть всё. Всё, кроме себя и своей территории. Они не желают знать ничего кроме того, что есть Дом. Это опасно. На Лося его серьёзность впечатления не производит. Он тихо смеётся и качает головой. — Ты преувеличиваешь. — Это же не шалость, — добавляет Ральф, не давая страху вскипеть, чтобы не сбиться на припадочный шёпот. — Они пытаются избавиться от Наружности, отгородиться, уничтожить её или спрятаться от неё. Это неважно, главное — если они её не видят, то её нет. — Они прекрасно знают, что такое Наружность, — возражает Лось, — и как она выглядит. Они выезжают в летние санатории каждый год. Они с удовольствием смотрят фильмы. С чего им бояться её или не любить? — При чём здесь фильмы? — не понимает Ральф. — Они могут знать о ней всё, но это другой мир. Мир, куда они должны будут уйти через три года, который им не принадлежит. Они пока не могут остановить время, поэтому пытаются менять пространство. Это «пока» пугает его самого. Ральф представляет, что этот момент наступает: часы разом останавливаются, и всё застывает в смолистом времени, как в янтаре. Невзрослеющие дети, неменяющиеся взрослые, затихшая Наружность. Так идёт год за годом и уходит во всегда юную вечность. — Я думаю, тебе нужно поспать, — отвечает Лось мягко. Ральф заглядывает ему в глаза снова, и в них есть что угодно, только не осознание. Лось не хочет понять. Или хочет, но не может. На самом деле, это Ральфа бы не остановило. У него столько всего невысказанного, что он бы сорвался и рассказал, что боится закрашенных окон, потому что боится, что Наружность за ними исчезнет, что он боится быть поглощённым Домом, что цепляется за своё настоящее имя, как за соломинку, и повторяет его про себя столько раз, что оно перестаёт иметь смысл, и это пугает ещё сильнее. Если бы он начал говорить об этом, то сказал бы и про запах хвои из ниоткуда, и про дорожную разметку на лестнице, и как он чуть не утонул в туалетной луже, и как он видит сны, обрывочные и безумные, которые и не сны вовсе. Дошло бы до того, что Дом, если хорошенько подумать, с первого дня в его мыслях как живой, и Ральф не понимает: он его не принял и пытается свести с ума или принял и хочет всеми силами затянуть к себе, — и неясно, что хуже. Но Лось пересаживается на подлокотник его кресла и кладёт руку между лопаток, поглаживая по позвоночнику. Улыбается. Снисходительный. Оберегающий. Самый умный из них. Ральфу вдруг очень хочется уткнуться ему в бок, чтобы его обняли и заставили поверить, что он всё придумал. Или спрятаться в тёплых руках и ни о чём не думать хоть минуту. Он глушит в себе эти порывы, неожиданно одинокий и измотанный. — Наверное, ты прав, — врёт он. — Это нервы и недосып. Прости, что отвлёк, спасибо, что выслушал. Спокойной ночи. Хотя уже утро, и в чистые окна третьего этажа скоро постучится рассвет. Окна на втором заменяют — закрашивают, заменяют — закрашивают, пока после его предложения наконец не замуровывают. Коридор теперь похож на склеп с беспокойными мертвецами, оставляющими на стенах спешные послания тем, кто умрёт после них. Мышеловка Дома захлопывается.