В каждом Доме кого-то ждут

В середине весны Жук приходит к Ральфу с неожиданным заявлением: он, Ральф, работает в Доме уже три года и ни разу не брал отпуск. И если он вдруг хочет, то имеет на это право. А то вдруг решит, что его тут насильно держат и заставляют работать без выходных и с урывочными перерывами на обед. Жук посмеивается, Ральф глубоко задумывается. Три года — небывалый для него срок на одном месте, а он будто и не заметил. Хотя вроде и сбежать порывался, и спать порой не мог, и голова от всякой чертовщины болела. И столько раз жаловался, что устал невыносимо, и чувствовал себя обессиленным, а об отпуске ему напоминает директор. И он ещё сомневается. Это глупо, Ральф за собой трудоголизма раньше не замечал, поэтому он выбрасывает все мысли из головы и в июле исчезает из Дома. Наружность пахнет и звучит по-другому, и от этого кружится голова. Прозрачная крыша автобусной остановки раскаляет и без того горячее солнце, и становится трудно дышать. Ральф пропустил уже два автобуса и лениво размышляет, ехать ли на третьем, шуршащем шинами за поворотом. Идти ему некуда, и нахлынувшее чувство свободы расслабляет. Он находит себе квартиру и перетаскивает туда вещи, оставшиеся в родительском доме. Не очень нужные, но всё-таки его. В Доме всегда советуют при переезде из одной комнаты в другую забирать всё, что принадлежит тебе, до последнего обрывка бумаги, и Ральф, видимо, перенимает эту традицию. Родители говорят что-то о гордости, мол, сын наконец-то устроился и к тому же решился работать с детьми-инвалидами, что не каждый смог бы. Ральф даже не пытается объяснить им, что никакого подвига тут нет, а подобная жалость к его воспитанникам унизительна. — Осталось найти жену, и будешь совсем состоявшийся человек, — со знанием дела заявляет отец. Набивает трубку, и Ральфу хочется засмеяться от того, насколько же жалко выглядит эта вещь в их затёртой двушке. Мать, справедливо боявшаяся родов в своё время, тут же подбивает остаться на чай и рассказать про свою личную жизнь. Ральф отказывается от чая, отделывается общими фразами и недовольными гримасами и сбегает. Последнее время его окружают только воспитательницы Дома, и представлять никого из них в роли жены ему не хочется. Он демонстративно раскуривает под окнами паршивую сигарету и уезжает к себе, чтобы две недели сходить с ума от скуки. Вещи почти не распаковывает, квартира стремительно покрывается открытыми недочитанными книгами и круглыми кофейными следами. Ральф, наконец-то сбежавший от тесных коридоров и фантасмагорических зверей на их стенах, курит в форточку и представляет, как увольняется из Дома и остаётся в Наружности насовсем в самой обычной школе. Улыбающиеся лица учителей. Румяных, довольных жизнью детей. Родительские собрания. Отвратительно. Ральф сравнивает это с Домом, со всем его пугающим, непонятным и неприятным, и на этом сосредотачивается. Как постоянно отбирает у детей сигареты и всякую самодельную дрянь и долго, основательно топчет во дворе, чтобы они видели это из своих комнат. Борьба с ветряными мельницами: такого добра у них много, но директору представление нравится. Хочет вспомнить про ультимативно чёрные окна, а вспоминается, как он играет им на гитаре на перекрёсточном диване и по доканавшим просьбам учит Битлз, которых не слушает. На концерт подтягивается довольный Лось, любитель классики. Его, кстати, тоже одного бросать не хочется (хотя один он, конечно, не останется, там же куча детей и другие воспитатели, и учителя, и один Ральф ничего в этой массовке не меняет. А всё-таки). Привязался он к ним, что ли?.. Наконец, Дом ему снится. Призывно шумит невидимыми шинами, как ветвями далёкого леса, заманивает в прокуренный Перекрёсток, ночью — единственное светлое пятно в замурованном коридоре. Ральф просыпается, ему тоскливо, он курит в кровати назло всем противопожарным нормам. Наружность, по которой он так скучал, на поверку оказывается тусклой и скучной. Возвращается он раньше официального окончания отпуска, дышит, как наркоман, тяжёлым, разогретым летом запахом Дома и почти с порога бросается играть в волейбол. Его приветствуют радостными криками, хотя никто до конца не понимает, чему радуется, и мяч летит в Ральфа раньше, чем он успевает по-настоящему вступить в игру. Шум накрывает его с головой, как море, и смывает всю налипшую за две недели Наружность. Жаркий ветер швыряет в лицо пыль, неразделимые вопли с импровизированных трибун и стук мяча о ладони. Он возвращается со двора вечером, весь потный и мечтающий о душе. Поддаётся желанию снять липнущую к телу футболку и неудержимо тянется к сквозняку, хотя и понимает, что это не лучшая идея. Лениво думает, что почти ничего не ел весь день и стоит наведаться на кухню, чтобы разжиться хотя бы бутербродами, когда сталкивается с Лосем. — С возвращением, — улыбается он и взглядывается ему в лицо слишком пристальным счастливым взглядом. — Что-то ты рано. Ральф ухмыляется. — Считай, что соскучился. Лось выглядит как-то странно, и никак не удаётся эту странность определить. Моложе, что ли? Живее как-то. Ральф, поддерживая разговор об отпуске, всматривается в Лося, но так и не замечает никаких видимых глазу изменений, кроме этого, неуловимого. — Слушай, — спрашивает, бросая своё занятие, — у тебя еды не будет? Лень спускаться на кухню, а поужинать хотелось бы. Лось кивает и соглашается подождать, пока Ральф приведёт себя в порядок. Когда он, с прилизанными мокрыми волосами, пахнущий облепиховым шампунем и недавно постиранной футболкой, доходит до комнаты Лося, тот быстро осматривает его с головы до ног и молодеет ещё лет на десять. Какой-то он сегодня взволнованный, но разогретая еда пахнет так притягательно, что Ральф забывает спросить причину. — Ты здорово играешь в волейбол, по сравнению со своим первым годом, — замечает Лось. Ральф неопределённо проводит рукой. От вкусной еды и по-вечернему тёплого ветерка становится хорошо и спокойно; если б не чесались комариные укусы на руке и где-то под лопаткой, он бы, может, так и уснул в чужом кресле. Ральф отвечает что-то про спорт и что начать никогда не поздно, и нет, Лось не слишком старый для этого, и он бы с ним сыграл. А потом они говорят про хобби, любимые книги, музыку и студенческие вечеринки, пока Ральф всё глубже погружается в состояние тёплой неги. Он уходит к себе за полночь и уже в постели понимает: смущённым. Лось сегодня был смущённым. *** В санаторий Ральф не едет, потому что должен в это время быть в отпуске. Он остаётся в Доме, где кроме него только Лось и несколько младших, и нельзя сказать, что отдых и правда кончился и он работает. Делать ему ничего не нужно, детей слишком мало, чтобы причинить серьёзный вред Дому или друг другу, поэтому Ральф проводит время у Лося, читает его книги, потому что они вдруг кажутся интереснее своих, и бренчит ему что-то на гитаре. Лось даже разрешает ему курить в комнате, чтобы Ральф перестал постоянно убегать во двор. Он старается не злоупотреблять и высовывается в окно почти наполовину, но комната всё равно пропитывается запахом его сигарет. — …И вот он сказал, что мне нужно найти жену, — пересказывает Ральф разговор с родителями, фыркает и выдыхает облачко дыма в красноватый закат. — И нахрена мне, спрашивается, жена? Он ведь потом ещё скажет, что нужны дети, а их у меня и так… двадцать штук под личную ответственность и целый Дом в придачу. Он полулежит на подоконнике, высунувшись спиной на улицу и опираясь локтем на водоотлив. Пепельница стоит на животе. Лось рядом, не смущается дыма и задумчиво изучает клетчатый двор сквозь переплетения москитной сетки на соседней створке. — Неужели ты никогда не думал о браке? — спрашивает он мягко. Ральф пожимает плечами. — Думал, наверное. В теории. Для серьёзных мыслей повода не было. Когда обжимаешься с одногруппницей в пустом классе или с другой вожатой в сон-час, как-то не до размышлений о высоком. А кроме этого, ничего и не было. А ты?.. Ральф сначала спрашивает, а потом вспоминает, почему не стоило, и прикусывает язык, но уже поздно. — О браке — нет. Однажды был… — Лось разом кажется потухшим, и окончание теряется в переплетениях сетки. Ральф поспешно докуривает и садится. — Извини, плохой вопрос. — Ничего страшного. Лось улыбается, но непривычно, только губами. Глаза смотрят настороженно, будто Ральф должен резко начать собираться и уйти. Ральф только меняет тему и остаётся до поздней ночи.