В каждом Доме кого-то ждут

Ральф привыкает к жизни в Доме постепенно. Сначала к мелким вещам, вроде того что нельзя ходить близко к дверям — это он запоминает после того, как однажды с размаху получает резко открывшейся дверью по лбу. На месте ушиба наливается шишка, а виновники его даже не замечают и уносятся по своим срочным делам. Кто-то за спиной хихикает и быстро скрывается на лестнице, как если бы Ральф собирался его преследовать. Он привыкает, что с окончанием холодов Дом без предупреждения заполняется кошками. Они по-хозяйски идут в выбранную спальню, многие несут трофейных мышей в качестве платы за проживание — судя по виду, некоторые несут их очень издалека. На второй год к Ральфу тоже приходит кот: светло-серый, с ободранным ухом, и вместо мыши у него горстка прелых листьев. Кот складывает свой гербарий у двери и оставляет шерсть на всех доступных ему чёрных вещах Ральфа. — Тебе нужно дать ему имя, — выслушав эту историю, советует Лось. — Вредитель, — отвечает Ральф, не задумываясь, пока тщетно снимает кошачьи волоски с футболки. — Причём бесполезный. Даже охотиться правильно не может. — А ты предпочёл бы дохлую мышь на пороге? — усмехается. — Что бы ты с ней делал, интересно. Довод кажется убедительным, но кличка за котом всё равно закрепляется. Ральф пользуется воспитательскими привилегиями, ходит по кухне в неположенное время и ворует для Вредителя сосиски. Привыкнуть приходится и к более неприятным вещам, например, неуправляемым колясочникам. В Ральфа несколько раз врезаются на полной скорости, а один раз сбивают с ног: Молния верещит, как пожарная сирена, но бегущую Стрелку, толкающую перед собой её коляску, не смущает ни это, ни Р Первый на пути. Её столкновение едва ли тормозит, и она уносится дальше, а Ральф не торопится вставать и что-то делать или хотя бы злиться. Утро ещё слишком раннее, Молния визжала больше от восторга, чем от чего-либо ещё, и, наконец, они же девушки — вот пусть их воспитательницы с ними и разбираются. Его они всё равно слушать не станут. А однажды Ральф попадает на целые колясочные гонки. Острые любопытные лица, высовывающиеся из дверей и собравшиеся на Перекрёстке, делаются ещё любопытнее и не спешат расходиться, когда он появляется прямо перед началом очередного заезда. Он окидывает коридор взглядом и строго выясняет, какого чёрта здесь происходит. И заранее знает, что запретить этому происходить он не сможет, потому что сначала все разбредутся по спальням, а как только он уйдёт, соберутся снова. Или соберутся завтра. Или найдут ещё более травмоопасное занятие. Поэтому Ральф рассуждает, что лучше они будут ломать себе шеи сейчас и под присмотром, и становится судьёй. — О, привет, — Шкаф идёт со стороны лестницы и останавливается рядом с Ральфом. — А ты уже заполнил… Это что ещё такое? Он щурится на застывших в другом конце коридора колясочников, готовых сорваться наперегонки. — Это спорт, — отвечает Ральф спокойно и любезно советует: — Ты лучше к стене отойди. Шкаф делает поспешный шаг в сторону, и Р Первый тут же рявкает: «Марш!» Участники несутся по коридору в облаке свиста и криков, и шум делает их быстрее, чем они есть на самом деле. Ральфа обдаёт ветерком, когда они, азартно сверкая глазами, проезжают мимо и останавливаются у самого выхода на лестницу. Он придирчиво их осматривает. — Искра победил, — выносит он свой вердикт, поднимая новую волну радостно-разочарованных воплей. — Чёрт знает что, — бурчит Шкаф и уходит туда, откуда пришёл. *** Ральф учится читать стены. В этом есть что-то ностальгическое: в детстве они тоже писали на стенах, хотя и не так обильно; забавно оказаться по другую сторону. Впервые он задумывается, пытались ли их воспитатели разобрать их каракули, как он сейчас. Остальные его коллеги считают все эти надписи словоблудием, и большая часть им и является — оттого интересно и важно найти там что-то действительно имеющее смысл. Долго и прямо смотреть на стены нельзя — это вызовет подозрения, так что нужно уметь замечать нужное на ходу. Глаза после такой практики болят, и разноцветные круги ещё долго вьются перед ними, но кое-что у Ральфа получается выцепить из общей мешанины. Местные новости и сплетни в основном — он чувствует себя вздорной старушкой, подглядывающей за соседями в бинокль, но остановиться не может. Любопытно. Толком не разобравшись со стенами днём, он идёт читать их ночью. Амулет в кармане, фонарик в руках — скользит вверх-вниз, не выхватывая из темноты ничего конкретного, но всякая ерунда вдруг приобретает смысл. Ральф чувствует жгучее, детское, желание тоже что-нибудь написать, но ему сказать пока нечего. Нужно ждать и терпеливо собирать мысли. В плане узнавания новостей ночные прогулки не дают больших результатов, зато он разнимает несколько драк, пресекает ночную дуэль, разгоняет пьянку и вовремя останавливает свидание, пока оно не превратилось в процесс зачатия. *** Ещё одна неприятная вещь: медосмотры. Нужно затащить всех в Могильник и следить, чтобы никто не сбежал, а если всё же сбежал — идти ловить по всему Дому и отыскать где-нибудь на дереве. Могильник не любят, хотя, по мнению Ральфа, ничего страшного там с детьми не делают — пока он не понимает, что иногда из Могильника не возвращаются. Они предпочли бы уходить по-другому и в любом другом месте, но их, слишком слабых для сопротивления, Паучьи лапки затаскивают, как добычу, в белые стены. Ральф разом понимает, почему именно Пауки, и ему мерещатся только детям видимые призраки, безликие, тенеобразные и размытые. Тогда Ральф начинает и сам избегать Могильника — пока сознание не делает новый виток и он не приходит к выводу, что это глупо. Но от Могильника всё равно держится подальше. К этому-то нельзя привыкнуть. Ральф дёргается, когда видит одинокую бездвижную тень на полу у белой двери или непривычно тихую группку, сгрудившуюся в коридоре после отбоя. Они молчат, всегда молчат, и он не прогоняет их — потому что они не уйдут, ногами в плитку врастут, но не сдвинутся с места, — и не утешает — потому что им это не нужно. Ральф прячет глаза, будто стыдливо, будто увидел что-то тайное, и убегает. Умирать в Доме стараются молча и даже последний крик всеми силами сжимают во вздох. Собирающиеся у двери в Могильник или оставшиеся в комнатах, но такие же напряжённые ждут только его услышать. Потом человек исчезает из Дома, из спальни, из классной комнаты, со стен и из разговоров. Между этими двумя мгновениями, наверное, есть ещё одно, когда воспоминания тщательно перебираются и превращаются в тихую, похожую на вой песнь, но этого Ральф не знает. И не хочет узнавать. Ральфа изводит его бессилие. Он стойко побеждает документацию, родителей, годовые проверки, совещания, сезонные обострения у детей и воспитателей, но за чистой белой дверью он ничего не может сделать, ни-че-го. Так же, как не может запретить им ломать своё тело и травить себя всем, что они сочтут достойным приёма внутрь. Он мог бы, разумеется, ругаться, обыскивать комнаты и уничтожать всё, что найдёт, установить жёсткий контроль — но это не поможет, и, в отличие от своих коллег (Доктор вот с завидным упорством практикует такое отношение к своей группе), Ральф это понимает. К сожалению, потому что повторять раз за разом одни и те же действия, злиться, что они не дают желаемого результата, и срывать злость на детях было бы куда проще. Ральф помнит, как нашёл в коридоре Искру, в странном трансе и едва дышащего, и с удивлением думает, что тогда почти не испугался. Вернее, испугался, но потом, а тогда просто потащил в Могильник, будто специально для этого и вышел. Ночью — особенно той, лунной и длинной — всё казалось проще. Днём — страшнее. В комнату его никто не зовёт, он приходит сам — на тишину. Из-за двери раздаётся только нервный шёпот, и это подозрительно. Ральф стучит в дверь, и шёпот, как волна, подкатывается ближе. Плохое предчувствие скребётся в груди. Он дёргает ручку несколько раз, выбивая то, чем они её подперли, и входит в прихожую в состоянии между яростью и липкой паникой. — Что здесь случилось?! — спрашивает Ральф громко, впиваясь в худые плечи стоящих в дверях, чтобы растащить их, упирающихся, в стороны, и старается, всего на секунду, незаметно на них опереться, потому что предчувствие резко отдаёт в ноги. Они отходят, но всё ещё пытаются его задержать, хотя Ральф уже всё увидел между их голов. Они опять что-то намешали — он не хочет знать, кто и что, с этим знанием верить в лучшее будет совсем невозможно. А Кактус это выпил. Он сидит на кровати, привалившись плечом к спинке, расфокусированный взгляд блуждает по спальне, но глаза пустые, и кожа бледная, отдаёт в синеву. Когда Ральф, всё-таки слишком злой, размашисто заходит в спальню, он видит, что у Кактуса трясутся руки и нижняя губа, и в наступившей тишине слышно тонкое хриплое дыхание. — У нас всё под контролем, — говорит кто-то упрямо, пряча растерянность, но Ральф не слышит. Он хватает Кактуса за локоть и вздёргивает на ноги — запоздало думает, что слишком резко, его может стошнить, но тот только покачивается, вися на руке Ральфа. Он держит его одной рукой за плечо, второй подхватывает под грудью и тащит в прихожую, в коридор — и дальше. — У него три красные полоски в личном деле, — кричат Ральфу в спину. — Пожалуйста! Он не должен реагировать. Вернее, должен принять к сведению и быстрее вести в Могильник, чтобы директор узнал о случившемся, открыл его личное дело и отправил мальчишку туда, где о нём смогут по-настоящему позаботиться. Так правильно, так сделал бы Лось. А потом объяснял бы своим мягким голосом, что Кактуса забрали в Наружность, и никто больше о нём бы не вспомнил, и его пучеглазые растения исчезли бы со стен. Ральф не умеет объяснять, у него нет мягкого голоса, и он сворачивает в сторону лестницы так резко, что чуть не роняет Кактуса. Он укладывает его в своей комнате, и хочется руки себе вырвать за то, как это всё, блять, неверно. Но Ральф подкладывает ему под голову валик и молится, первый и последний раз в жизни, неизвестно кому, чтобы этот подросток не умер у него на диване. Ральф сутки сидит напротив и, как кажется, не двигается, не моргает и не дышит, просто наблюдает, хотя на самом деле он встаёт, ходит, пересаживается на кресло и на пол, достаёт сигареты и убирает, потому что не хватало Кактуса травить ещё и дымом. Интересно, будет ли смерть в комнате воспитателя лучше смерти в Могильнике? Ральфа скручивает от этой мысли, и, когда в дверь стучится кто-то, пахнущий едой, его начинает невыносимо тошнить. Некто скребётся ещё раз и пропадает, и Ральф возвращается в комнату, боится включать свет, боится оставаться в темноте, боится прислушиваться и думает, что действительно шепчет молитву, хотя на деле только тихо матерится. Он не знает, сколько времени прошло, когда Кактус слабо стонет, поворачивается на бок, и его выворачивает на ковёр. Ральф приносит ведро и придерживает Кактуса за плечи, отводит в туалет, и когда в полночь он шёпотом просит воды и «что-нибудь пожевать», Ральф наконец выдыхает. Кактус жуёт остатки позавчерашнего ужина, Ральф с силой трёт виски. — Если ещё раз, — начинает он и старается говорить ровно, хотя вместе с голосом дрожит он сам, и Кактус, и вся комната, — произойдёт что-то такое, ты придёшь в себя там, куда тебя определят твои родители. Я не стану больше ничего скрывать. Ты хорошо это понимаешь? Вроде бы Кактус кивает, но Ральф не смотрит. — А сейчас мы пойдём в Могильник. Скажем, что ты отравился. Белые стены накрывают и давят, и Ральф спешит уйти, обещая проведать завтра. На выходе встречается Лось, хмурый, как грозовое небо. Никто ему ничего не рассказывал, но он всё знает — или догадывается о слишком многом. Как чувствует. Слишком проницательный. — Ты должен был сразу вести его сюда, — говорит он напряжённо, скрестив руки на груди. Ральф отвечает ему неприкрыто злым взглядом и быстро уходит. Лось прав. Как всегда, прав. Тысячу раз прав. Каждое из этих «прав» падает в Ральфа с каждым новым глотком виски, который он вливает в себя на ночном Перекрёстке. Он не ел и не спал больше суток, поэтому пьянеет быстро, знает, что завтра будет невыносимо плохо, и настойчиво пьёт ещё больше. Торопливо закуривает, закашливается, глаза слезятся. Горло царапает. Ральф хотел бы быть Лосем. Правильным, терпеливым, спокойным, объяснять хорошо и плохо, учить слепых Брайлю и глухих жестам. Он даже Брайль выучил, чтобы быть на Лося похожим, только это ни на шаг к нему не приблизило. Ральф хотел бы не знать, не понимать, не видеть, что ушедшие в Наружность причисляются к умершим. Он бы сдал Кактуса Паукам, и его бы не простили. Это было бы молчаливое, со стороны не заметное непрощение, но оно упиралось бы ему в затылок и стреляло между лопаток. Это херовое оправдание, Ральф знает, поэтому пьёт до тошноты. К себе приходит под утро, пошатываясь, и рядом с его дверью стоит, слегка раздваиваясь, Лось. Ждал он его? Ральф хочет пройти мимо, путается в ногах, и Лось ловит его под локоть. Едва касается, будто ему противно. — Что ты творишь? — спрашивает он тихо, вводя Ральфа в его прихожую. Вид у Лося взъерошенный, губы сжаты: если бы был чуть менее собой, наверное, ударил бы. — Ты чуть не убил ребёнка, а теперь к тому же мертвецки пьян. Ральф сказал бы, что на «мертвецки» у него не хватило бутылки, но только неприятно ухмыляется и вырывает локоть. Никто его толком не держал, поэтому от резкого движения он заваливается в сторону и принимает устойчивое положение, лишь опираясь на дверной косяк. — Не смей осуждать меня, — шепчет он. Тянет истерично смеяться, но это желание Ральф ещё способен контролировать. — Ты живёшь здесь дольше меня, но ничего не понимаешь. Лось краснеет пятнами и шумно вдыхает. — Что я должен понимать, кроме того, что ты решил сыграть жизнью воспитанника в русскую рулетку? Если бы что-то пошло не так, ребёнок бы умер, а твоё увольнение закончилось бы в тюрьме. — Я знаю, как бы сделал ты, — продолжает Ральф без ответа. — Ты бы отправил его в Наружность в психушку или куда ещё, думая, что делаешь благое дело, и я не могу объяснить тебе, почему всё не так просто, потому что ты попросту этого не видишь. Я хотел бы быть как ты, непогрешимым полубогом, ловцом детских душ, чтобы они меня любили, и я пытался, правда, особенно когда понял, что не собираюсь увольняться, и знаешь что? Нихуя не получилось. Нихуяшечки. Они меня вообще замечать перестали. Ральф делает шаг вперёд и опирается на плечо Лося. Дышит на него перегаром — Лосю неприятно, он дёргается, но не отступает, мрачно глядя перед собой. Руки снова скрещены на груди. — Моя доброта выходила потворствованием: все эти стены, гонки, самодеятельность эта гитарная, и краски… — Ральф усмехается на непонимающий взгляд. Лось морщится. — Те краски, которыми они раскрасили двор, я купил их. Я привёз эти сраные краски, а потом они их остатками замазывали окна. Видишь, я очень пытаюсь быть тобой, а получается совсем не то. Нельзя стать хорошим человеком, если всегда был куском дерьма. А что до Кактуса… Может, я не спас его жизнь, но я не дал его убить. Ральф переводит дыхание и не может отстраниться, потому что слишком сильно опирается на чужое плечо. Поэтому заглядывает в глаза. У Лося зрачки будто осыпаются, а в остатке — что-то надломленное: усталость, беспокойство и ещё куча всякого мерещится спьяну. Лось снова берёт его за локоть, на этот раз сжимает твёрдо, почти до боли, и ведёт в комнату. — Это не зависть, — по дороге добавляет Ральф так быстро, будто очень не хочет забыть внезапную важную мысль. Вцепляется в держащую его руку, шершавую и непривычно холодную. — Я хочу быть как ты не потому, что я завидую всеобщей любви, мне всё равно, как они к кому относятся, но я смотрю на тебя и твои с ними беседы, и игры, и прогулки, и всё это и, блять, восхищаюсь. Тобой. Тем, какой ты… Лось ссаживает его на кровать и прерывает мысль. Ральф смотрит на него растерянно, забыв, о чём говорил. — Я хотел бы, — заканчивает Ральф, продравшись сквозь ворох пьяных мыслей к единственной внятной, полной одного только болезненного восхищения и привязанности к человеку, с которым провёл пять лет под одной крышей, — любить себя хоть немного так, как я люблю тебя. — Хватит! — Лось отшатывается, скулы его краснеют, щёки бледнеют. Ральф и так молчит, потому что сказать больше нечего, он вообще наговорил больше, чем когда-либо хотел, но стыд придёт только вместе с похмельем. — Будь, пожалуйста, собой, — произносит Лось холодно и уходит. И уносит что-то своё разбитое в глубине глаз.