В каждом Доме кого-то ждут

— Извините, вы же Р Первый? — голос раздаётся где-то внизу и тянет Ральфа за футболку. Он опускает голову, и футболку тут же выпускают из рук. Два мелких шага назад шуршат по полу. Ральф с интересом разглядывает мальчишку из младших, низкого, веснушчатого, с пронзительно-голубыми глазами. В Доме он явно недавно: тех, кто только пришёл из Наружности, всегда легко отличить, а мальчика к тому же выдаёт тот ужас перед Ральфом, который давние жители Дома не разделяют. Вспоминаются наружние первоклассники. А он ведь должен был стать ещё страшнее с тех пор, когда был только-только выпустившимся студентом. — Верно, — чуть улыбается, и мальчик делает ещё один несмелый шаг назад. — А ты кто? — Я Мелкий, — смущается. Звучит обидно, соглашается Ральф про себя, но и к худшему привыкают. — И что тебе нужно? — Понимаете, — у Ральфа хорошее настроение, и он пытается сделать доброе лицо, но Мелкому это не помогает. Или у Ральфа не получается за отсутствием практики, — мне сказали, что вы умеете играть на гитаре и можете меня научить. Из наших никто не умеет, а старшие отказали и отправили к вам. Ральф приподнимает брови и смотрит в синие глаза Мелкого. Хочет спросить, кто именно ему это сказал, но вдруг видит, словно сон наяву, как мальчик набирается храбрости и идёт к старшим. Они смеются над ним, грубо и почти зло, и кто-то говорит: «Спроси у Р Первого» — и тогда они смеются ещё громче, потому что не верят, что кто-то действительно пойдёт к нему с такой просьбой. А если и пойдёт, то испугается до смерти, когда его прогонят. Ральф моргает, и видение исчезает. Спрашивать нет смысла, его воображение, должно быть, передало довольно точную картину. Слишком много в мальчике ещё Наружности: никто другой не стал бы просить старших или тем более воспитателя. Другие ищут древние, замасленные и разваливающиеся самоучители в библиотеке или достают их другими путями, или упрямо терзают инструмент на слух. Хотя в успех своего предприятия он явно не верит, Мелкий не уходит, и Ральф может тянуть гнетущую паузу сколько душе угодно. — Могу, — говорит он, кивая. — Приходи после уроков в мой кабинет. Это на третьем этаже, третья дверь справа. Учил же он детей читать-писать и прочей математике, попробует научить и чему-нибудь полезному. *** Мелкий стучится в его кабинет тише мыши, не реагирует на «Можно», и Ральфу приходится открывать дверь самому. Мелкий входит, как в логово дракона, и, кажется, до конца не верит, что это не розыгрыш воспитателя, сговорившегося со старшими. Им Ральф уже раздал дисциплинарные затрещины, чтобы перестали зазря пугать людей или хотя бы его в это не вмешивали. — Проходи, присаживайся, бери гитару. С инструментом в руках Мелкий кажется совсем крошечным — но воодушевлённым. Ральф поправляет его руки и садится напротив. — Знаешь уже что-нибудь о музыке или совсем ничего? Мелкий качает головой. Может, так оно и проще. Ральф честно признаётся, что в теории не понимает ни черта: отходив два года в музыкальную школу, он из сольфеджио вынес только воспоминание о миниатюрной учительнице с короткой стрижкой, которая объясняла что-то за фортепиано и ничего не требовала, и то, что это ужасно скучно. — Так что начнём сразу с практики, — постановляет Ральф. Он рассказывает про струны, про настройку и лады, показывает простейшие аккорды. Мелкий сжимает губы в тонкую линию, когда высокие струны впиваются в непривыкшие пальцы, но не отпускает. Смотрит на гриф очень внимательно, будто от его взгляда это будет не так больно, и теребит струны, пока ещё очень несмело. Мелкий упрямо вдавливает пальцы в гриф, и Ральф решает, что пытать правую руку они будут в следующий раз — если он придёт. Мелкий приходит — на следующий день, и подушечки пальцев от новых прикосновений к струнам у него должны огнём гореть, но он только украдкой на них дует и молчит. И перестаёт бояться — не на второй день и не на третий, но перестаёт. Гитару терзает по найденным Ральфом нотам и почти без его подсказок, а однажды приносит печенье, вроде как в благодарность. У Ральфа нет привычки чаёвничать с воспитанниками (иначе предложил бы Мелкому), и печенье он съедает один той же ночью, долго потом стряхивая крошки с очередного отчёта. — У тебя самого гитара-то есть? — спрашивает он после месяца почти ежедневных занятий. Странно, что раньше поинтересоваться не додумался. — Нет, но я собираюсь скоро… Мелкий тушуется под полным сомнения взглядом Ральфа. Талант доставать вещи из Наружности или добывать у других жителей Дома есть не у всех, и не похоже, чтобы у Мелкого он проявился. Ральф убирает гитару в чехол, запихивает в карман все имеющиеся у него ноты. — Я хочу продолжить заниматься! Скоро у меня будет своя гитара, обещаю, — протестует Мелкий. Думает, что его выгоняют, отобрав инструмент. Ральф усмехается и протягивает упакованную гитару ему. — Она твоя, — отвечает он. — Но… — Я показал, как держать руки и извлекать звук, а кроме этих азов мне почти нечего тебе дать. Суть ты понял, дальше всё зависит от твоих способностей и усердия. Мелкий обнимает посеревший чехол, будто сам не до конца понимает, что делает, а когда понимает, вцепляется в него изо всех сил. Он ненамного выше гитары, его за ней почти не видно: только ярко-синие глаза, в которых недоверие сменяется восторгом, горят над корпусом. — Но если что-то ещё будет непонятно, приходи, спрашивай, — добавляет Ральф, почти уверенный, что больше он его у себя в кабинете не увидит. Мелкий часто-часто кивает, пятится к двери и чуть не путается в ремнях от чехла, волочащихся по полу. На выходе сталкивается с наблюдающим эту сцену Лосем, которого не видит из-за гитары, выдавливает «Здравствуйте» и убегает так быстро, насколько это позволяет его ноша. Ральф же Лося видит отлично и смотрит на него с любопытством, хотя и чувствует себя несколько скованно. Лось не общался с ним всё лето. Не игнорировал напрямую, здоровался в учительской, обсуждал общие учебные вопросы, но не заглядывал в гости, не звал к себе и отстранился настолько, насколько позволяла ширина коридоров. — Видишь, я снова им потворствую, — говорит Ральф, и Лось вздрагивает. Конечно, это всё из-за того разговора. — Ты их любишь, — поправляет Лось мягко. — Терпеть не могу, — без промедления отвечает Ральф. Они переговариваются через прихожую. Лось не уходит и не идёт внутрь, стоит и смотрит на Ральфа, будто изучает. Значит, не об отчётах спросить пришёл. Ральф вздыхает. — Насчёт того, что тогда случилось, — угадал. Лось сразу подбирается, и взгляд темнеет. — Ты был прав. А я — пьян и сошёл с ума, но уже тогда понимал, что ты прав. Я знал, что могло случиться, и всё равно сделал то, что сделал. Назови это помешательством, непрофессионализмом, халатностью, всё одно. Я удивлён и благодарен, что ты никому ничего не рассказал, и обещаю, что этого больше не повторится. Взгляд Лося смягчается. — Я рад, что всё обошлось, — говорит он. — Я злился только потому, что волновался. — Ральф понимающе кивает. Тихий голос Лося струится по темнеющей прихожей. — За тебя тоже. Ты иногда говоришь странные вещи про детей и Наружность, и я просто не знаю, как на это реагировать. — Это стресс, — тут же заверяет Ральф. Он решает ничего больше не объяснять и свои догадки и подозрения держать при себе. Иначе Лось не поймёт и уйдёт, а Ральфу очень хочется, чтобы он остался. — Как скажешь, — кивает. — И насчёт того, что я говорил, про тебя, особенно в конце, — Ральф прячет руки в карманы и сжимает свои бёдра. Включается коридорный свет, и Лось выглядит резко бледнее. — Ты не имел этого в виду, — заканчивает он. — Нет, я говорил именно то, что хотел, но… Просто чтобы не было недопонимания, потому что кажется, последняя фраза могла прозвучать как-то не так: в ней не было никакого... романтического смысла. — Разумеется, — улыбается Лось. Свет за его спиной делает тени на лице глубже и мешает рассмотреть его выражение. Ральфу становится немного легче. — Хочешь зайти на кофе? Чай, к сожалению, кончился. — С радостью.