В каждом Доме кого-то ждут

Воспитатели ненавидят выпускной семестр. Шкаф пьёт не только на выходных и агитирует других, Принцесса сгрызает идеальный маникюр и разбивает чашки, Доктор подолгу сидит в учительской и отказывается шевелиться. Напряжение передаётся Ральфу, он нервно гладит Вредителя за ухом, счёсывая его шерсть себе на брюки, и не понимает, что его собственно тревожит. С прошлого выпуска он помнит только вереницу родителей и проверку огнетушителей по третьему разу за неделю. Это начинается в апреле. Ральф пьёт утренний кофе, когда в его кабинет стучится Паучиха и громким звуком спугивает Вредителя с колен. Когда Ральф открывает дверь, встречается с её строгим осуждающим взглядом, будто вина за произошедшее лежит на нём. Непроглоченный кофе кажется кислым. Ральф следует за Паучихой, ничего не спрашивая. Запястья Ключника туго замотаны в слабо алеющие бинты; сам он такой же белый, как весь Могильник, и неизвестно как остаётся в сознании. Отворачивается и прячет глаза, пытается закрыться коротко остриженными волосами. Сердце Ральфа падает куда-то вниз и там останавливается. Паучиха зудит что-то под ухом, мол, взгляните на своего подопечного, как вы его воспитали. Ральф не слушает и выпроваживает её в коридор, кажется, обижает этим и чувствует секундное удовлетворение. Он садится на стул рядом с кроватью и пытается что-то говорить, узнать, что случилось и почему. Ключник отворачивается в другую сторону, будто хочет сломать себе шею. Даже хрустит что-то. — Случайно порезался, — отвечает он угрюмо и больше вообще ничего не говорит. Ральф трёт переносицу и чувствует себя отвратительно бесполезным. Они подростки, — убеждает он себя, — через два месяца они покинут место, где провели почти всю жизнь, это стресс, это объяснимо, и с этим можно справиться. Так же говорит Лось, то же Ральф пытается объяснить Ключнику. Бинты на его руках перестают краснеть, а сам он — перестаёт есть. И больше не отворачивается, только смотрит в потолок, почти не моргая. Начинается май, ветер пригоняет из расчёсочных дворов запах шашлыка, Ральфа он бесит больше обычного. Он закрывает окно и прокуривает всю комнату насквозь. Воспитательница Светик вбегает в учительскую, вся в слезах, и из спутанных объяснений и всхлипов становится понятно, что она нашла в туалете для персонала свою воспитанницу. Ральф закрывает глаза, будто так он не услышит слово «самоубийство». Почти весь день он проводит у двери своей группы или на Перекрёстке. Ральф очень не любит мутных предчувствий, которыми полон Дом, а они неостановимо толкают его на второй этаж и приковывают взгляд к стенам. На них нет никаких подозрительных призывов или замаскированных посланий, или Ральф просто не умеет их читать, поэтому он просто просиживает весь день в коридоре, как идиот. Робот забирается дрожащими ногами на шатающуюся табуретку и берётся руками на грубую петлю, смотрит сквозь неё, как через окошко, на изнутри запертую дверь спальни. Старая верёвка не выдерживает и рвётся, приходится прятать синяк на шее за высоким воротом. В майском тепле кожа нестерпимо потеет. Лента сжимает в руке осколок старого зеркала. Он валялся под раковиной бог знает сколько, а она единственная его заметила, потому что только она не брезгует плакать на полу в туалете. Потому что впереди — холодное и неизвестное, приближается неотвратимо, как поезд, и от него не получается убежать. Лента пыталась. Она сжимает осколок, но так ничего и не делает, только царапает пальцы. Ящерица бежит так быстро, как позволяет раскалённая от боли спина. Ступеньки мелькают под ногами, так что в глазах рябит. Ещё чуть быстрее — и у Ящерицы остановится сердце. Ему страшно. То есть, всем страшно, но ему — прямо сейчас, потому что он обещал что-нибудь придумать и, кажется, опоздал. На полсекунды. Когда он, шипя от боли, разгибается на крыше, то видит размытый выступившими слезами силуэт Птицы. Широкая футболка бьётся на ветру, как флаг, отросшая чёлка наверняка лезет ему в глаза, только он её не убирает, как обычно. Он раскидывает худые руки в стороны, как крылья, оправдывая кличку, и пропадает. Ящерица зажмуривается и вжимается в печную трубу. Можно представить, что Птица взлетел, если бы не глухой звук удара. Ящерица зажимает рот руками и сползает на корточки. Ральф перестаёт спать. Лежит на кровати под серым потолком и слушает оглушительное тиканье часов, пока не вынимает из них батарейки. Тогда становится звеняще тихо, и это действует на нервы не меньше. Ральф вырубается под утро на два часа. Страх расползается по Дому, липкий и серый, почти осязаемый, как туман. Пахнет разложением и болотом. Этот запах тянется со второго этажа и распространяется по всему Дому; Ральф поднимается на крышу, чтобы сбежать от него, и видит Ящерицу, скулящего в кулак, с растёртыми красными глазами. Страх, от которого он пытался спрятаться, хватает его за горло. Ральф малодушно не подходит к краю, он не хочет знать, кого он увидит внизу: чем дольше не знаешь, тем дольше сможешь себя обманывать, хотя ему остаётся не больше минуты. Он помогает Ящерице спуститься на чердак и держит его крепко, будто он может рассыпаться на руках. Нужно поговорить с воспитанниками, расспросить, объяснить, предложить помощь, но они даже от Лося закрываются. Ральфу кажется, что они уходят очень далеко и он смотрит на них, потерянных и мечущихся, сквозь замочную скважину. Он перестаёт есть — невидимая рука держит за горло и мешает глотать. Эта же рука хватает за сердце и раскачивает его в надежде оторвать и вырвать. Ральф не выдерживает и напивается, но даже запах виски, в который он чуть носом не утыкается, не перебивает страха. Первобытного хтонического ужаса. Тогда Ральф напивается каждый вечер; это ничего не решает и не помогает уснуть, и он идёт бродить по коридорам. Надписи на стенах множатся, переплетаются и заползают ему под дверь, чтобы исчезнуть наутро. Чем ближе к выпуску, тем их больше, будто нужно было успеть высказать до отъезда всё, что годами копилось внутри, считаясь неважным и недостойным стен. Ответов среди них нет, одни знаки вопроса и кривые шестерёнки. Ральф на полу, прислонившись спиной к перекрёсточному дивану, бездумно водит фонариком по стенам и задаёт свои вопросы к имеющимся на них. Сто тысяч «почему» иглами вонзаются в череп. Он не сразу замечает, что кто-то опускается рядом. От ночного гостя пахнет полынью, вереском и пряным костром: Луна, приходила к Боцману. «Даже если она от него сегодня забеременела, это уже неважно», — думает Ральф с непрофессиональным едким безразличием. Луна одна из тех, рядом с кем воспитатели теряются, чувствуют себя слишком незначительными и обычно злятся. Ральф тоже, но сейчас достаточно пьян, чтобы даже не поворачиваться в её сторону. Луна, белая до кончиков ресниц, не любит выходить днём, прячется за тёмными шторами, но спокойно ныряет в ночные коридоры, удлинённые тенями и запутанные. Ральф не удивлён, что она здесь. — Я пережила уже три конца света, — говорит она тихо вслух. Задумывается: — Или больше. Это Ральфа тоже не удивляет. Он рассеянно мажет фонариком недалеко от её лица, чтоб не задеть чувствительных глаз. Цифры в личном деле говорят, что ей восемнадцать, но она выглядит старше. Смотрит пронзительно и твёрдо. Это-то и смущает. — И это один из них? — спрашивает Ральф. Свет фонарика утыкается в потолок, и оттуда тоже сыплются вопросительные знаки и несколько восклицательных. Луна не отвечает. На такие очевидные и заданные прямо вопросы в Доме внимания не обращают, но Ральф устаёт составлять и разгадывать ребусы: — Чего вы так боитесь? — Их некому увести, — отвечает Луна, тоскливо и едва-едва виновато. — Я могла бы, и я постараюсь, но я взялась за это слишком поздно. Понятнее не становится, и это бесит. Слишком гордые они все, что ли, чтобы признать свой страх перед выпуском и проговорить его, выпустить и искать решение не в поэтичных загадках? Он скрипит зубами, фонарик чертит злые линии по потолку. — Мы могли бы вам помочь, — убеждает он, и ему кажется, с тем же успехом можно было обращаться к надписям на стенах. Он стискивает фонарик. Это уже не злость в нём говорит, а ледяная беспомощность. — Сомневаюсь. Время — круги на воде, и мы заперты в этом, — Луна, кажется, и не с Ральфом вообще разговаривает, а с лучом его фонарика. — Всё пошло не так. — Хватит увиливать, — огрызается он. — С кем-нибудь можно по-человечески поговорить? Луна поворачивается к нему, и взгляд её легко проходит сквозь темноту, острый, как нож, и такой же холодный. Она выворачивает Ральфа наизнанку и перетряхивает. Его обдаёт холодом. — Знаешь ли ты, что такое отчаяние, Р Первый? — спрашивает она очень серьёзно, и, хотя вопрос не риторический, он не отвечает. За оставшийся до выпуска месяц Ральф познаёт много форм отчаяния. Одиннадцать попыток самоубийств — это только те, о которых стало известно воспитателям. Четыре из них удачные. Ральф боится выходить по утрам из комнаты, чтобы не узнать о пятой. Четвёртой был Кактус. Сначала попал в Могильник с расцарапанными руками; его не выкинули в Наружность, потому что до выпуска осталось всего ничего, но заперли в Клетке. Когда её открыли на следующий день, нашли забрызганные кровью цветочки на стенах и Кактуса со вспоротой артерией и крошечным лезвием на цепочке. Ральф тогда не выдержал, сорвался на Пауках и орал долго, очень долго, разбил баночку с успокоительным, а белые стены Могильника не дрогнули. Потом заткнул раковину в своей комнате, набрал воду и, сидя на бортике ванны, долго смотрел, как капли по очереди вытекают из крана и падают в центр круга. В ночь перед выпуском Ральф не спит и не пьёт, даже почти не курит. Сидит на кровати и ждёт чего-то, вцепившись в кружку с остывшим кофе. Страх почему-то пропал, остаётся бессонница и мучительное ожидание чего-то близкого к апокалипсису — эти чувства уже его собственные, в отличие от рождённого Домом страха, впитавшегося в стены за два месяца. Ночь тянется медленно, Ральф бросает взгляд на часы без батареек и ждёт утра. Рассвет тусклый и незаметный, только когда блёклое солнце бьёт ему прямо в глаз, Ральф вздрагивает и понимает, что день выпуска начался. Он выходит из комнаты в чистый, не липнущий больше ужасом воздух коридора и узнаёт про пятую удачную. Посиневшего Бегуна осторожно вынимают из петли, чтобы не сломать ещё больше. Ральф прислоняется спиной к стене и не может не смотреть. Ему хочется кричать и бежать отсюда наутёк что есть сил.