В каждом Доме кого-то ждут

Кто-то пропал, кто-то не проснулся. Луна, Боцман, Ключник и ещё несколько человек исчезают так незаметно, будто уходят сквозь стены; от Бетховена остаётся только подаренный Ральфу амулет и парочка подобных безделушек, распиханных по чужим карманам. Заглядывая в комнату, где он жил, Ральф помнит только его гнутую улыбку и заклинательные движения тонких рук, когда он говорил, и больше ничего. В его же комнате Ральф впервые видит спящих. Они лежат на кроватях с закрытыми глазами, они живы и ровно дышат, но у него не получается их разбудить. У них не дёргаются веки и не меняется дыхание, они не издают ни звука. От них пахнет туманом, гниющими под дождём листьями и совсем немного — грибами. Ральф уже не смущается, когда понимает, что Лось в не меньшем недоумении, но никаких странных запахов не чувствует. А потом приходит Шкаф и всё перебивает перегаром. — Н-да, тут без пол-литра не разобраться, — тянет он задумчиво, хотя сам явно принял куда больше. Лось спроваживает его обратно на третий этаж, Ральф отправляется разбираться с родителями и сдавать им всех оставшихся и бодрствующих. По дороге на первый этаж из приоткрывающихся дверей высовываются любопытные мордочки младших. Вечером, который плавно растекается на весь июль, Дом становится тошнотворно пустым. Младшие, совершающие медленный переход к статусу старших, не знают, куда себя деть, волейбольные ящики-трибуны стоят пустые и осиротевшие, до отъезда в санаторий ещё слишком много времени. Чтобы не было так тоскливо, Ральф ходит к Лосю, очень много думает, засыпает на его диване и просыпается от того, что ему жарко под заботливо укрывающим его пледом. Лось читает на соседнем кресле под настольной лампой, повёрнутой так, чтобы свет не попадал лицо Ральфу. Сонно высунувшись из-под пледа, он видит за окном чернильную темноту и два ночи на часах. — Кажется, я задремал, — произносит он и ловит улыбку отвлекшегося от чтения Лося. — Мог бы растолкать и выгнать. Лось пожимает плечами и откладывает книгу в сторону. — Мне самому не спится, и тебя не хотелось будить. Ральф зевает и садится. С трудом верится, что человек, проведший почти весь день с двенадцатилетними подростками, не вырубается в девять вечера, но Лось выглядит вполне бодрым. Идти к себе и размышлять о неприятном (о другом почему-то не получается), ворочаясь и пытаясь снова заснуть в невыносимо тёплом лете, не хочется, поэтому: — Тогда я посижу тут ещё, — Ральф хочет, чтобы это был вопрос, но получается утверждение, потому что Лось всё равно не откажет. Он не спешит продолжить читать, поэтому Ральф, ведомый резким желанием поговорить, задаёт один из первых вопросов, пришедших на ум: — Ты когда-нибудь сбегал из дома? Не отсюда в смысле, а от родителей, когда ты был подростком? Лось задумывается. — Нет, не сбегал. Но один раз очень не хотел возвращаться домой и три дня провёл у друзей. — Почему? Лось переводит взгляд на подлокотник кресла, и Ральф понимает, что случайно снова задел ту тему, которая делает его до странного беззащитным и заставляет отворачиваться, прятаться и закрываться. Немного раздражает, что Лось начинает об этом говорить и никогда не доводит мысль до конца, но Ральф старается этого не показывать. Вместо этого он максимально непринуждённо спрашивает: — Хочешь, напьёмся? Лось вскидывает голову, ошарашенный и почти оскорблённый. — Нет! — Да ладно, — усмехается Ральф и приглаживает волосы, чтобы не выглядеть слишком растрёпанным и заранее пьяным, — мы же не собираемся напиваться до состояния праздничного Шкафа. Хотя в его отношении к жизни в этой богадельне есть что-то притягательное. Лось поджимает губы и смотрит с осуждением. Ральф этот взгляд выдерживает, и Лось постепенно оттаивает. Часы умиротворённо тикают, дети, смущённые пустотой Дома, спят и ничего не замышляют, — и Лось кивает. Ральф позволяет себе только торжествующую полуулыбку. Лось пьёт медленно и осторожно, но всё равно быстро перестаёт контролировать свою улыбку и расстёгивает на рубашке на одну пуговицу больше, чем положено. Краснеет и отставляет бокал. Ральф наблюдает заинтересованно и ждёт, что будет дальше. — А ты убегал из дома? — спрашивает Лось. Он пьянеет мгновенно, глотков с трёх, но старательно пытается это скрыть. — Трижды, — отвечает Ральф почти гордо. — Я планировал сбежать, и пока жил в приюте, но не успел. Меня забрали в одиннадцать, а из нового дома я убегал в четырнадцать, пятнадцать и семнадцать. Последний раз был, когда я поступил в институт и съехал в общагу, это не было собственно побегом, но ощущалось именно так. — И почему ты так стремился уйти из дома? Ральф фыркает. — Я уже рассказывал тебе про своих приёмных родителей. Они хорошие, но мало что представляли в воспитании детей, к тому же я был слишком взрослым, а они мне: учись, найди достойную профессию, женись, построй ребёнка, роди дерево, умри с чувством выполненного долга. То не делай, туда не ходи, с тем не общайся. Любишь рок — перерастёшь, любишь фантастику — перерастёшь, хочешь позвать одноклассницу в кино — не дорос ещё. Я так и не понял, куда мне нужно было расти и с какой скоростью. В голосе Ральфа злости или обиды нет, только сарказм и искренняя весёлость, но Лось уже смотрит на него тем взглядом, с которым разбирает по полочкам чужие детские травмы. Ральфу этот взгляд не нравится, особенно когда он направлен на него. Не ребёнок он, в конце концов — хотя сейчас он уже ни в чём не уверен. Лось — Ловец Детских Душ, по призванию, по характеру, по жизни. Он их ловит глазами, они путаются в добрых морщинках и уже не могут сбежать. И не хотят. И, так как у Ральфа вдруг нет сил отвести от него взгляд, он тоже, кажется, попался. Или настолько запьянел, что даже глазами пошевелить не в состоянии. — А почему ты не хотел возвращаться домой? — спрашивает он, делая ленивый глоток. Лось усмехается невесело. — Так вот это всё, — он кивает на бутылку, — было, чтобы вывести меня откровенность? — Нет, — отвечает Ральф спокойно. — Не совсем. Это было, чтобы ты рассказал хоть одну историю до конца и перестал от меня прятаться. Если тебе нравятся мужчины, это не значит, что я устрою истерику или попытаюсь избить тебя во дворе. В конце концов, там, где я рос, эксперименты с соседям по комнате не были редкостью. Лось прикрывает глаза на середине этой маленькой речи. Собирается с мыслями. Молчит ещё какое-то время, и Ральф уже думает, что отвечать он не собирается. Его право, впрочем. — Я боялся возвращаться, — начинает Лось негромко. — И ещё мне было стыдно. Мне было шестнадцать, я пошёл на День рождения к своему другу. Я тогда считал его своим лучшим другом и даже чуть больше, потому что он был первым человеком, свои чувства к которому я полностью осознал. Я не видел в этом ничего плохого. — Пожимает плечами. — Понимал, что это необычно, потому что у всех остальных вокруг были девушки, но не более того. Поэтому я не ожидал ничего такого, когда признался ему во всём. Никогда не забуду, как он на меня посмотрел. — Качает головой. — Каждый раз, когда мне нравился кто-то с тех пор, я видел перед собой этот взгляд. Потом он назвал меня уродом, разбил мне скулу и выбил глаз, и выгнал из своего дома. За шкирку не выбросил только потому, что больше не хотел ко мне прикасаться, а моей сестре пришлось идти к нему и просить никому ничего не рассказывать. — Трёт переносицу. — У нас с ней потом был очень долгий разговор: хотя она считала, что я поступил глупо, она убедила меня, что это не болезнь, я нормальный и не сумасшедший, не грязный и не всё остальное, что я успел себе напридумывать. — Он морщится. — Но больше я никому в любви не признавался. — Вот мудак, — бормочет Ральф, — этот твой… От духоты и спёртого в груди возмущения начинает кружиться голова, и комната слегка плывёт. Лось сжимает стакан в мелко дрожащей руке. Хочется её коснуться, но Ральфу нужно очень много и очень быстро обдумать, и он отходит к окну. Жёлтое пятно лампы на стекле отъезжает в сторону, впуская незаметно светлеющее небо. Ральф закуривает. — Поэтому ты всегда обрывал себя, когда разговор заходил в эту сторону? — спрашивает он, краем глаза наблюдая, как Лось подходит и опирается на подоконник. Он останаливается совсем близко, но на Ральфа не смотрит, будто не хочет узнавать, что он чувствует, откладывает это на потом. — Никогда не знаешь, что у человека на уме, — отвечает он, кивая. — Поэтому я предпочитаю работать с детьми. Они искренние, особенно здесь, даже при всей их загадочности. Ральф хмыкает. Мысли текут непозволительно вяло и разлетаются от попытки их подогнать, а когда Лось касается кончиками пальцев его свободной руки, совсем останавливаются. Поэтому когда он накрывает его ладонь своей, Ральф не делает ничего. Замирает и даже сигарету до губ не доносит. Лось — Ловец Детских Душ, и, конечно, Ральф попался, причём давно. Но как-то по-другому. Очень по-взрослому. И, кажется, с самого начала взаимно. Это тепло, и это всё, что успевает оформиться в голове до того, как рука Лося отпускает его. Утренняя прохлада набрасывается резко, и Ральф вздрагивает. — А я наступаю на те же грабли, — заключает Лось горько, но спокойно и отходит в сторону. В воздухе повисает обречённое недопонимание. — Это другие, — отвечает Ральф хрипло и судорожно тушит сигарету о подоконник. — Что? — Поверь, это будут совсем другие грабли. Он успевает схватить Лося за локоть, прежде чем он сделает ещё шаг от него, и в этот жест нужно включить всё, что его пьяный мозг не способен облечь в слова. Нужно держать так, чтобы всё стало ясно. Лось проницательный, он поймёт. В следующую секунду Ральф оказывается прижат к стене, и Лось целует его властно и пылко, будто хочет вытянуть из него весь воздух. Губы горькие от сигаретного дыма, но Лосю, кажется, всё равно. Руки у него дрожат ещё сильнее, и Ральф как-то догадывается, что и во время его рассказа они дрожали не от волнительных воспоминаний. Он уже тогда собирался это сделать. Это приятно, так же, как приятно то, что снова становится жарко и воздуха перестаёт хватать. Лось отстраняется, смотрит расфокусированно и держит лицо Ральфа в ладонях. Сдерживается. Тяжело дышит и не может выдавить того ничтожного «можно?», которое отчаянно пытается хотя бы мысленно сформулировать. Ральф, если б скулы его не были зажаты большими пальцами, скривился бы. Будто сам не чувствует, как ответ упирается ему в бедро. Он слабо толкает Лося в грудь, и его бесит, как легко он делает шаг назад. Ральф падает на колени — потому что это часть плана и потому что ноги не держат — раньше, чем покорное понимание успеет отразиться на лице Лося. Ральф падает на колени и притягивает его к себе за ременную пряжку. *** Утром Ральфу кажется, что он тут же уезжает в санаторий, и разговаривают ли они до этого, он совсем не помнит. Зато помнит, как три недели ходил за плескавшимися в море детьми бледной тенью, курил, думал, курил, думал совсем уж дурацкое и скучал. Убаюкивали только наигрыши Мелкого на гитаре. Ральф безжалостно выворачивает и перетряхивает сам себя и приходит к выводу, что в нём нет ничего, ни одной крошечной частички того не-друга из прошлого Лося или человека, который скажет, что всё было по пьяни. Поэтому, только вернувшись в серые стены, Ральф затаскивает Лося в пустой пыльный класс и долго смотрит в синие глаза. — У тебя явно какая-то мысль на языке вертится, — говорит он наконец и крепко держит за руки, чтобы не вздумал больше бояться. — Я люблю тебя, — отвечает Лось, помедлив ровно ещё секунду. — Ага, эта. — Ральф ухмыляется и позволяет себя обнимать.