В каждом Доме кого-то ждут

— Ты должен быть терпеливее, — наставляет Лось, — и спокойнее. Ральф в ответ резко кивает. Это правда, спорить он не собирается, и сказать ему в принципе нечего. Когда он злится, рот лучше вообще не открывать, а злится он сейчас сильно. — Тебе нужно проводить с ними больше времени и больше разговаривать, — продолжает Лось. Ральф мотает головой, как отмахивается. — И тогда они, конечно, перестанут друг друга резать и заживут дружно, — отвечает он язвительно. — Всё так просто, как я сам не додумался. Хромой сцепился в коридоре с Вороном; никто так и не понял, из-за чего, и момент, когда в ход пошли лезвия, был тем более упущен. В Могильник они тоже идти не хотели, и Ральф бы не настаивал — обрабатывать мелкие раны он научился отлично, — но зашивание брови было вне его компетенции. Он сдал их Паукам — да, слишком грубо, да, ответственность и на нём тоже, да, хреновый воспитатель — и велел зайти в свой кабинет вечером. Зайти, чтобы что? Чтобы он мог сказать им, что нельзя резать друг друга в коридоре? Что нельзя носить лезвия? Что конфликты нужно решать словами? Что они наказаны и должны месяц вытирать пыль с перекрёсточных подоконников? Ральф не знает, и Лось, который пытается его воспитывать, не помогает. — Я не говорю об установлении тотального контроля, — продолжает тот невозмутимо, — просто нужно общаться с детьми, чтобы они знали, что ты рядом, и могли доверить тебе свои проблемы до того, как это выльется в агрессию. Я знаю, ты стараешься… — Но получается так себе, — перебивает Ральф, — потому что говно из меня воспитатель, даже с детьми поговорить не додумался. Лось медленно вздыхает. — Я этого не говорил, и я так не считаю, ты же знаешь. Я вёл только к тому, что тебе не хватает опыта. — То есть я, помимо прочего, ещё и пиздюк необразованный, — заключает Ральф. — Чем ещё порадуешь? Лось с силой трёт переносицу и выставляет руки ладонями вперёд. Очевидно, его собственное терпение кончается где-то здесь. — Я просто приму, что ты ещё не до конца перерос свой переходный возраст, и не стану больше ничего говорить. Ральф закатывает глаза. — Ну да, куда уж мне до твоего опыта, выражаю почтение твоим сединам. — Прекрати! — просит Лось, морщась. Ральф кривит губы, смотрит с вызовом и, наверное, действительно похож на бунтующего подростка, но остановиться не может. — Уже заткнулся и ухожу. Не стану больше обременять тебя своим обществом. — Не говори так. Лось опускается на диван и вдруг выглядит очень усталым. На лице резко прорезаются все морщины разом, в них падают тени, и Ральф растерянно замечает, что седины не такие уж и метафорические. Впечатление такое, будто где-то рядом с хлопком перегорела лампочка. Злость испаряется, и остаётся неловкость. Лось прикрывает глаза рукой и кажется очень одиноким. Ральф понимает, что перегнул палку, но секунду назад эта ядовитая ярость казалась оправданной, а теперь он не знает, что делать. Лось устаёт внезапно и в один момент стареет на несколько лет, гаснет и превращается во что-то серо-бежевое и бледное. Ральф присаживается на подлокотник дивана и тянет руку. Плечи под плечиками пиждака каменные, и кажется, Лось это прикосновение даже не чувствует. — Прости, — говорит Ральф, и Лось отнимает руку от глаз, и они тоже кажутся серыми, как пасмурное небо. — Не говори мне больше, что уйдёшь, и оставь свою злобу для налоговой инспекции, — говорит он очень серьёзно и тихо. Ральф негромко, нервно усмехается и кивает. Останавливает взгляд на полустёршемся узоре обивки. Лось не требует объяснений, но Ральф чувствует, что должен что-то сказать: довольно много, на самом деле, но это сложно. — Я не знаю, чего мне не хватает, — начинает он, — опыта, практики или каких-то черт в характере. Я хотел бы, как ты говоришь, быть рядом, но чем старше они становятся, тем меньше доверяют воспитателям. После выпуска старших они взрослеют так резко, что даже жутко становится, и до них уже не достучаться. Можно приходить в спальни или вызывать к себе в кабинет по одному, но они будут молчать, или отшучиваться, или грубить, хотя месяц назад они улыбались тебе в коридоре, при случае делились успехами и не стеснялись приходить за помощью. Всё, что можно теперь получить, — это загадочные признания, сделанные случайно ночью, если застать их в нужный момент. Лось слушает очень внимательно, не поворачивая головы. Ральф мысленно огибает рассуждение, что сложность кроется ещё в самом Доме, в чём-то тёмном и шуршащем, что притягивает их всех, но не доступно взрослым. Он далеко не уверен, что это не коллективная шизофрения, и это сейчас неважно. — Я часто думаю про прошлый выпуск, — продолжает он, — о том, что происходило в последние месяцы. Я спрашиваю себя, мог ли я это предотвратить и что нужно было сделать. Рассказать больше о Наружности, показать что-то кроме санаториев, закрыть выход на крышу и отобрать все режущие предметы — я не знаю. — Ты не виноват, — отвечает Лось, и от этого Ральф становится самому себе ещё противнее. — Ты сам говорил про установление доверия, и у меня не получилось. Они были напуганы, их сложно за это винить, а я ничего не смог сделать. Я думаю и о том, каким будет следующий выпуск, и мне кажется, я снова буду бесполезен. Сегодняшний случай уже показывает, что с ними что-то происходит, и никто об этом не знает. Ещё паршивее становится от того, что я сорвался на тебя, хотя ты-то пытаешься помочь мне помочь им. — Ты никогда не будешь чувствовать, что сделал всё, что мог, — говорит Лось негромко. Против обыкновения, смотрит на свои руки и сутулится, будто больше нет сил держать спину ровно. — Даже если это на самом деле так. Нужно налаживать контакт, но нельзя влезть в чужую голову, как бы сильно тебе ни доверяли: остаётся только надеяться, что того, что ты делал раньше, будет достаточно. Но иногда ничего от тебя уже не зависит, и это самое сложное. — Тебе с ними проще, тебя буквально обожают. — Ральф произносит это с пугающим пониманием в голосе. — Поверь, проще от этого не становится. — Шутишь? — удивлённо фыркает. — Они же считают тебя богом, — Лось дёргается, словно хочет от этих слов закрыться, — ну или чем-то близким к этому. Слушают тебя, раскрыв рты, и сделают ради тебя что угодно. Слепой вот, — "спит под твоей дверью" — едва не срывается с языка, но Ральф успевает остановиться (один раз ведь всего), — обожает тебя до смерти: своей или чьей-нибудь ещё. — Нет, нет, — Лось качает головой, и почти страшно становится от его вплавленного в спокойствие шепчущего отчаяния. — Я люблю их и ценю это, но я — воспитатель, я — внешнее по отношению к их миру, а вот тебя они, кажется, готовы, пусть совсем чуточку, но принять. — Пусть так, — соглашается Ральф. — Я снова сказал что-то, чего говорить не стоило, наверное, мне всё-таки лучше уйти. Не успевает подняться, когда Лось берёт его за локоть и тянет вниз, на место рядом с собой, как можно ближе. Обнимает, перебирает волосы и невесомо целует в висок. Ральф не вслушивается в то, что он ему дальше говорит: что он лучше, чем о себе думает, что Лось всё понимает, что он не обязан справляться один и прочее в таком духе. Концентрируется на запахе въевшегося в рубашку парфюма, который закончился месяц назад, и сосредоточенно им дышит. Нежность — это неловко, особенно если всю её отдают тебе. Ральф иногда теряется. В Лосе очень много любви — невысказанной, копившейся годами без выхода, которую он, не скупясь, отдаёт детям, и остаётся всё равно очень много. И вся она выплёскивается на Ральфа заботой, нежностью, как бы случайными прикосновениями в учительской и улыбками — таинственными, только если знать, что за ними что-то скрывается. Ральфу с Лосем хорошо — пожалуй, как ни с кем раньше. Он тёплый и — необъятный, так что захлебнуться можно. Ральф был уверен, что уж бабочек в животе он точно перерос — ан-нет, вот они, вылупляются из своих коконов и совсем не похожи на несварение. Неловко это всё оттого, что в Ральфе, по собственным ощущениям, и вполовину столько любви не наберётся. Он чувствует себя высушенным. Лось старше и мудрее — иногда кажется, что на целые сотни лет, а любовь у него — почти мальчишеская. Как первая влюблённость, про которую думаешь, что она раз и навсегда, со свиданиями под звёздами на крыше, поцелуями в пустом классе, пока учителя не видят, и совместными планами на жизнь. Всё то, что Лось когда-то пропустил. При этом заботиться о другом для него не то чтобы потребность, скорее, естественное состояние, и Ральф рядом с ним кажется себе одновременно и слишком маленьким, и неуклюже взрослым. Лось обнимает курящего в форточку Ральфа со спины и просит сигарету. Тот в замешательстве. — Тебе же не нравится. Пожимает плечами. — Интересно, что в этом так нравится тебе. Ральфу лень вспоминать, куда он положил пачку, и тем более за ней идти, поэтому наугад подносит свою сигарету ко рту Лося. Он затягивается, закашливается, и Ральфа окутывает бледным дымом. Он смеётся. Лось выкашливает всё и ставит подбородок ему на плечо. — Я всегда хотел, чтобы меня любили, — задумчиво. — Эгоистично, да? — Да нет, нормальное человеческое желание. — Ральф берёт его запястье и чуть сжимает. Он тоже хотел, чтобы Лося кто-то любил — так сильно, как он того заслуживает, как сам любит. Почему-то Лось выбирает любить его, а Ральф не уверен в своих способностях в этой области больше, чем во всех других. Это неловко и немного тревожно, что он не справится. — Поэтому не говори, что избавишь меня от своего общества. Я слишком к нему привык. Ральф мрачно вздыхает, тушит сигарету о раму и щелчком выбрасывает в форточку раньше, чем Лось скажет, что это некрасиво. Кивает.