В каждом Доме кого-то ждут

Когда Ральф летним вечером впервые приходит к Лосю, и тот его целует — это самый чувственный поцелуй во всей Ральфовой жизни. Медленный, тягучий, такой, что о необходимости дышать вспоминаешь, только когда лёгкие протестующе вспыхивают. И даже тогда вдыхаешь нехотя, потому что воздух — это совершенно лишняя физическая потребность. Думать о подобном хочется в последнюю очередь. А тут эти руки на бёдрах ещё… Ральф ко многому может привыкнуть: в том числе к тому, что можно прийти по темноте в комнату Лося и там тебя поцелуют. Поцелуев у Лося как коробок с рассыпным чаем — немерено. Насчёт первого — Ральф предпочитает кофе, а от вторых — никогда не отказывается. Лось не устаёт повторять, что с документами нужно разбираться в срок, и радуется, когда его отвлекают от бумажной работы. Ральф с ним согласен, всё сдаёт позже на несколько дней и отвлекает. Но по большей части тихо существует рядом и прокуривает комнату с молчаливого согласия хозяина. Если ты воспитатель, то найти тихое место в Доме совсем не трудно, достаточно просто оставаться в своей комнате, но однажды она приедается до чёртиков, а мысль, что нужно там прибраться наконец, назойливо зудит в голове, и Ральф придумывает сбегать к Лосю. У него тихо. Не в буквальном смысле, конечно. Бумага шуршит, окна пропускают приглушённые, как через толщу воды доносящиеся звуки со двора, а иногда Лось включает музыку. Танцевать не зовёт — и на том спасибо. Ещё порой заходят всякие личности разного возраста; Ральфу они мало мешают, а вот он им — почему-то очень, так что они либо забирают Лося с собой, либо не задерживаются. Ральф знает, что не может украсть его у детей: Ловец Детских Душ принадлежит им так же, как они ему, — и не ревнует даже в глубине души, потому что также знает, может получить его больше их, и это приятно. Хотя эгоистично. По-детски. Одну из зим Ральф проводит в комнате Лося почти целиком. Вливается в кресло. Пьёт глинтвейн, который никогда не остывает. По-домашнему безопасно — непривычно. На улице — бесконечно-белое, и если он сможет пошевелиться, то пойдёт во двор вытаскивать ветеранов снежных боёв, закопанных в сугробах. Действительно ли он спускается на улицу или это ему снится — неизвестно. Ральф помнит из той зимы только кресло, казавшееся слишком большим, несколько еловых веток в вазе с золотым шариками на иголках и гирлянду на подоконнике. Когда темнеет, она много-много раз отражается в многослойных стёклах. Чуть более смутно помнит, как приходит голубоглазый Фавн, выросший из Мелкого, кудрявый и в ярких веснушках. Приходит в комнату Лося, а идёт прямо к креслу Ральфа и протягивает ему кривоватые шоколадные конфеты. Явно сделанные собственноручно, хотя подробностей знать не хочется. Не все прониклись ненавистью к воспитателям, — думает он и благодарит. И помнит, как тогда же Лось делает какао, и его уродливый свитер, зелёный — то ли болотный, то ли травянистый, — с торчащей во все стороны жёсткой шерстью. Ещё размытее, как в тёплом сне, помнит, как Лось читает вслух. Слова в памяти размываются, потому что, возможно, это на немецком, в котором Лось удивительно хорош. Он укладывает голову Ральфа себе на колени и закрывает своей тенью от настольной лампы, и тогда комната переворачивается и качается, как корабль, в такт голосу. Лось закатывает рукава уродливого свитера, чтобы Ральф перестал уворачиваться от прикосновений: на ощупь свитер ещё хуже, чем на вид, колючий и бьющийся током. Лось говорит, что он тёплый, и носит его в то, что считается новогодними каникулами, хотя для тех, кто остаётся в Доме, они мало чем отличаются от других дней. Каникулы Ральф проводит у Лося в любую зиму. Даже — особенно — когда приходится спрашивать, всё ли в порядке, и получать мягкое «просто устал» в ответ. Лось отгораживается от мира уродливым свитером и прячется в темноте, которую и свет гирлянды, протянутой над окном, не нарушает. Ральф останавливается у него за спиной, медлит и смело погружает руки свитер, прямо в его шерстяные колючки. Щекотно. Он сжимает плечи Лося и тянет его на себя, заставляя выпрямиться. Начинает их медленно разминать, не очень нежно и, может быть, даже больно. О массаже он в принципе знает не много больше необходимого, но и этого, кажется, достаточно. Лось расслабляется, прогибается в спине и прикрывает глаза. Прижимается щекой к руке Ральфа на своём плече. Он не брился утром, и это тоже щекотно. Когда плечи Лося становятся мягкими, почти ватными, он садится рядом и читает вслух при одной гирлянде — суперспособность, за которую приходится расплачиваться болью в глазах, — пока Лось умиротворённо дремлет, откинув голову на спинку дивана. В его уродливом свитере его и обнять-то нельзя.