В каждом Доме кого-то ждут

В Доме становится неспокойно. До выпуска — больше года, а предгрозовое уже собирается в воздухе. Ральф вспоминает свои прошлые, пытаясь предсказать этот, но если раньше был страх, то теперь по коридорам летают враждебные взгляды. Ни на кого конкретно не направленные, они иногда находят случайную цель. Вспыхивают перепалки: на словах, на кулаках и протезах, иногда мелькают запальчиво выхваченные складные ножи и лезвия. Чаще всего они остаются хвастливым предупреждением и исчезают от одной тени воспитателей. Дом делится на людей Мавра и Черепа — это с пугающей серьёзностью называют войной. Для младших — захватывающее и загадочное зрелище, к которому они пытаются приблизиться изо всех своих скромных сил. Для старших — повод собраться в кружок, натянуть мрачные взгляды на лицо и бросать молчаливые вызовы противнику. Для воспитателей — часть социализации детей, процесс, находящийся полностью под их контролем. Для Ральфа — новое плохое предчувствие. Он обещает любого, кто использует нож для чего-то, кроме резки хлеба, вышвырнуть из Дома за шкирку в тот же день. Его внимательно слушают, кивают из вежливости, иногда огрызаются и идут делать бутерброды на Перекрёстке, демонстративно нарезая колбасу линейками. Впрочем, всё же уважительно держат дистанцию и стычки под Ральфовым взглядом сами прекращают. Из детского остаточного страха, наверное. — Ты перебарщиваешь, — говорит Лось успокаивающе. — Ты их недооцениваешь, — парирует Ральф. Сам он считает, что делает недостаточно. Лося рассказы о сверкающих лезвиях тоже не радуют, но — «они же просто дети, бедные дети, которые хотят подражать героям из фильмов». Лось разговаривает с ними, и его слушают с куда большим интересом, чем Ральфа когда-либо будут, но все его слова о безопасности и любви к ближнему проходят мимо. Это — о Наружности или фильмах и книгах, подражание которым им приписывают, а здесь — война и всё по-настоящему. Несмотря на то, что Ральф отчаянно не хочет проснуться от новости, что кто-то умер, и по утрам следит, чтобы бредущая в столовую толпа была нужного размера, он не сразу замечает, что кого-то не хватает. И не замечал бы ещё долго, если бы в коридоре его не поймал Фавн. Высокий, красивый, с русыми кудрями и огромными, пронзительно-синими глазами. Веснушек на нём меньше не стало, и Наружности, несмотря на проведённые в Доме годы, почему-то тоже. Смотрит обеспокоенно. В отдалении за его спиной, как бы давая разрешение на этот разговор, маячит Череп. — Что-то случилось? — спрашивает Ральф, стараясь на Черепа не смотреть так же, как он не смотрит в их сторону. — Нет, — Фавн запинается, — не совсем. Мы не знаем, и в этом дело. — Кто-то пропал? — Внутри всё застывает, и от этого проще казаться спокойным. — Этого мы тоже не знаем. Возможно. Отшельник ушёл в Наружность, как он часто делает, если ему там что-то нужно или мы его просим, но он давно не возвращается. Все говорят, что это не проблема, у него может быть там много дел, но его нет уже почти две недели, а он никогда не пропадал так долго, и что если что-то случилось? Я решил, что нужно рассказать вам. Ральф не знает, бледнеет он или краснеет, но с лицом его происходит что-то жуткое, судя по тому как Фавн договаривает фразу куда менее уверенно, чем начинал. Летуны. Ходоки и Прыгуны могут быть игрой и шуткой, а эти животные возмутительно реальны рядом с ними. Убегают в Наружность за всяким хламом. Возвращаются, когда сочтут нужным. Преисполняются важности собственной миссии, думают, что опытны и знают всё, в Дом всегда легко вернуться, а мир за его пределами прост, как пять копеек. Летуны не любят, когда их ловят, и стараются исчезать и появляться незаметно, и иногда у них получается, а иногда — нужно забирать их из обезьянника или мест ещё более неприятных. — Правильная мысль, — выдавливает Ральф. Почти две недели. Вот и ежедневная проверка количества детей. Так зациклился на том, что кого-то могут зарезать в Доме, что упустил из виду возможность исчезновения в Наружности. Спускаясь вниз и проносясь через холл к двери, он ругает себя за невнимательность, пока слова в голове не начинают повторяться, и не перестаёт даже тогда. Наружность швыряет в лицо горсть янтарно-рыжих листьев и сбивает с толку. Пахнет пылью и бензином. Слишком шумно. Отделение милиции — ближайшие больницы — психиатрические тоже. Стандартный маршрут. Все качают головами, и Ральф начинает обходить бары поблизости, на всякий случай проверяя и переулки за ними. Удивительных людей можно встретить посреди дня в четверг в питейных заведениях на окраине. Настолько удивительных, что, когда Ральф видит Отшельника, ругающегося с барменом, он даже не злится, а только выдыхает с облегчением. Подходит ближе и слышит, что Отшельнику отказываются продавать водку без паспорта, а он яростно убеждает, что уже совершеннолетний (ложь — ему семнадцать, хотя там, где он побывал раньше, были явно не столь принципиальные продавцы). Ральф крепко берёт его за локоть; Отшельник разворачивается резко, хочет ударить, но, видя знакомое лицо и хмуро сведённые брови на нём, дёргается и обмякает. — Прошу прощения за неудобства, — говорит Ральф бармену. — Это мой воспитанник, и я его забираю. Бармен не против. Что-то ещё бурчит вслед, но можно уже не слушать. Отшельник всем видом показывает, что не хочет уходить, но не сопротивляется. Разговаривают на пустынной детской площадке между домами серее и ниже расчёсок. Отшельник, светловолосый, давно не бритый — бородка растёт в разные стороны, как попало, — в чём-то синем, многослойном и балахонистом, что скрывает горб, как никогда походит на свою кличку, но выглядит всё равно слишком молодо. — Что вы вообще здесь делаете? — спрашивает он, вяло отталкиваясь ногами от земли и раскачивая скрипучие качели. Ральф призывает себя быть терпеливым. — Ты долго не возвращался, твои товарищи начали беспокоиться. Хмыкает: — И настучали вам? Не их дело, почему я задерживаюсь. — А всё же почему? Отшельник скашивает на него глаза и смотрит внимательно, оценивающе, думая, заслуживает ли он вообще ответа. — Я, может, вообще не хочу возвращаться. Ральф вздыхает. — Осталось меньше года до выпуска. — Всего лишь, — презрительно добавляет Отшельник. — Год, когда у Дома вместо одного вожака два воюющих, не может пройти мирно. — Что ты имеешь в виду? — Ральф напрягается, Отшельник, раздражённый его вопросами, дёргает цепь качелей. — Что я не хочу сидеть и ждать, чем это всё закончится, вот что. Везёт тем, кого могут забрать раньше выпуска, а обо мне вообще вряд ли кто-то помнит. Это — рвущаяся глубоко изнутри, куда её так тщательно заталкивали, паника. В Доме, где всё серьёзно и никогда — понарошку, должно, по одним им ведомым законам, случиться что-то ужасное. Ужасное настолько, что от этого за год сбегают в Наружность. Ради этого можно даже вообразить, что жизнь за пределами Дома существует, что тут можно остаться надолго, да хоть навсегда — в этом придуманном мире извне. — Послушай, — говорит Ральф, — давай так. Сейчас ты вернёшься со мной в Дом и не будешь убегать до конца года, даже если тебе очень хочется или тебя просят что-то достать в Наружности. Но если будет назревать что-то серьёзное, серьёзнее, чем до этого, что-то, в результате чего кто-то может пострадать, ты скажешь мне. Под опущенными густыми бровями вспыхивает горькая насмешка. — Стучать, значит? — Можешь говорить не прямо, — добавляет Ральф, — как угодно иносказательно, но держи меня в курсе. Отшельник поднимает голову и впервые с начала разговора смотрит прямо в глаза. Уставший, всеми силами пытающийся казаться взрослым, слишком независимый, чтобы признавать это и перекладывать упрямо взваливаемую на себя ответственность на чужие плечи. Ральф знает, как это выматывает, поэтому молча ждёт ответа. — Ладно, — Отшельник кивает. — Если что, я скажу. — Ещё одно, прежде чем мы вернёмся в Дом. Выверни карманы. Отшельник мгновенно подбирается и смотрит настороженно. Прикидывает, не поздно ли притвориться глухим. — Все карманы, — уточняет Ральф с нажимом, хотя сложно представить, сколько их в его одеянии. — Зачем? — спрашивает Отшельник мрачно и прижимает к груди руки, будто карманы могут вывернуться сами от одного взгляда Ральфа. — Хочу убедиться, что ты не протащишь в Дом ничего опасного и запрещённого. Досмотр для Летуна — страшное унижение, но Ральф непреклонен. Отшельник встаёт, перетряхивает все рубашки, накидки и широкие штаны и раскладывает свою контрабанду на качелях. Ральф равнодушно смотрит на внушительную горку сигаретных пачек, помятые карманные книжки (Джонатан Свифт, Ницше и самоучитель по игре на флейте), кассеты, журналы с вызывающими обложками, фонарики, батарейки к ним, рыбные консервы, фотоальбом и много ещё чего, что Отшельник пытается уместить на не очень-то большой деревяшке. — А вот это я заберу, — встревает Ральф, когда между акварелью и кофейной туркой незаметно появляется стопка таблеточных коробок. — Это же просто обезболивающее, — протестует Отшельник. — Не только. — Ральф вертит коробки в руках и внимательно их рассматривает, представляя, что можно из них намешать и что будет от передозировки. — Если у кого-то что-то болит, пусть идёт в Могильник, совсем не обязательно грабить аптеку. — Ничего я не грабил, а в Могильнике хрен допросишься, — отвечает Отшельник себе под нос. — Это всё? — спрашивает Ральф, кивая на кучу разнородного барахла на качелях. Отшельник, снявший с себя всё это, уменьшается на несколько сантиметров в обхвате и кивает. — Тогда собирай это обратно, и пойдём. Отшельник хмур, молчалив и сосредоточен, но не сдерживает возмущённого и разочарованного вздоха, когда Ральф выбрасывает лекарства в урну. Назад едут на автобусе, полупустом, тряском и низком. Внутри душно, пахнет старой тканью, и что-то неприятно назойливо гудит где-то под сиденьями. Отшельник смотрит в окно, будто ничего занимательнее одинакового ряда панелек, от которого рябит в глазах, не существует, Ральф считает остановки до конечной. Сбивается за три до последней. Резко подбрасывает вверх и в сторону. Гудение превращается в мерзкий скрип и скрежет, чиркает вдруг над ухом. Перед лицом оказывается синее сидение с жёлтыми кружочками. В основание переносицы врезается кожаный поручень и тут же пропадает. Ральф рывком возвращает Отшельника на место и прижимает к креслу, что-то бумажное мнётся под рукой в складках его рубашек. Потом Ральфа выносит в проход, кто-то невидимый коротко вскрикивает, белёсый потолок хлопает люком и осыпается лампочками. У него нет ощущения, что он терял сознание, но когда он осматривается, ничего вокруг больше не движется и не издаёт звуков, разве что в голове немного шумит. Шевелиться получается с трудом. Тесно, и на левую руку что-то давит. По полу разбросаны сигареты. Ральф остаётся в сознании, но понимает происходящее смутно. Помнит в основном цвета и звуки. Белый, много белого. Он напоминает о Могильнике, Ральф не хочет в Могильник, но цепкие лапки хватают его и куда-то увозят. Не больно, хотя должно быть и скоро будет. Состояние между бодрствованием и обмороком противное. Сковывает. Как во сне, когда не можешь бежать. Хочется или вырваться, или вырубиться. Над головой кружатся лампочки и что-то по форме похожее на лица. С левой рукой что-то не то. Когда он об этом думает, становится больно — действительно или кажется? — а не думать не получается. Когда всё окончательно останавливается, Ральф чувствует себя — поломанным. Обезболивающее действует безотказно, голова кружится, но не более того («Вам повезло, сотрясения нет»), и спина скоро будет ныть. На левую руку, которую Ральф не чувствует вовсе, он не смотрит. На ней бинт, как он, по-детски зажмурившись (можно, пока никто не видит), выясняет с помощью правой. Насчитывает три пальцы и спотыкается. Он не спрашивает, что случилось — чем меньше он знает, тем проще игнорировать, — но убеждает врача, что с ним всё в порядке — немного путается в словах, поэтому смотрят на него с сомнением — и он работает и живёт в учреждении для детей-инвалидов, там хорошее медицинское обслуживание, там знают, как ухаживать за… этим, поэтому он просто подпишет все необходимые отказы от дальнейшего лечения, вернётся туда и не будет отнимать ничьё время. И ребёнка заберёт. Такой лохматый, с ним ехал. Да, он его воспитанник, из этого же учреждения, верните ему все его вещи — и сигареты с порнографическими журналами тоже. Отшельник в холле, распихивает последние отобранные при осмотре предметы по потаённым карманам. Сквозь жалюзи просвечивает ночь, часы показывают невозможное время около трёх утра. Не хочется выяснять, какого дня. — Ты в порядке? — спрашивает Ральф, присаживаясь рядом. Прогулка по коридору отняла больше сил, чем он думал. Спина почти болит, и рука начинает возвращать чувствительность от плеча, а вот этого уже не хочется. — Цел, — отвечает Отшельник, цепким взглядом осматривает увечье Ральфа и запрокидывает голову к потолку. — Самое сложное было убедить местных Пауков, что горб был со мной всегда. Ральф смотрит на него внимательно. — Вернёмся в Дом — сразу в Могильник. Не спорь. Минуту на то, чтобы спрятал свои гостинцы, и на осмотр. — Ладно, — нехотя соглашается Отшельник, и в молчании они десять минут ждут такси. *** — Ты снова пропал до утра и никого не предупредил. — Ральф морщится, когда в затылок бьётся укор Лося. Он не против его общества, но объяснять нет сил. Часы ползут к пяти утра, в Могильнике дали ещё обезболивающего, поэтому Ральфу тепло, спокойно и противно. — Снова скажешь, что гулял? — спрашивает Лось мягко. Ральф сидит с закрытыми глазами, поэтому только слышит, как приближается его голос, и чувствует, как проминается рядом диван. — Вроде того. — Что с рукой? Лось видит бинт, но темнота пока что скрывает главное. Очень хочется сказать, что ничего, и тогда, может быть, ничего этого и не будет. Это глупая надежда, — обрывает себя Ральф сурово и поднимает руку так, чтобы Лосю было видно. — Что… случилось? — Ральф чувствует его пальцы в миллиметре от своей кожи, но Лось так и не решается прикоснуться. Он пытается осторожно опустить руку обратно на диван, но Лось подвигается к нему, и рука оказывается у него на коленях. Пусть, если ему так хочется. Ральф рассказывает, что помнит. Слова текут вяло и медленно, голова плывёт, и рассказ минуты на две занимает, по ощущениям, час. Лось что-то спрашивает ещё, и Ральф только сейчас замечает, что говорят они почему-то шёпотом. Что ж, так лучше, шёпот — это точно не больно. Руке на коленях у Лося тепло, но Ральф не хочет на неё смотреть. Не боится, просто она — не его. Не бывает так, чтобы утром у тебя была здоровая кисть, а вечером ты потерял два пальца и даже не помнил толком как. Не удаётся отделаться от мысли, что он теперь калека — необъяснимо забавно с учётом специфики его места работы. К этой мысли прилагается воспоминание об Отшельнике, когда они расставались в Могильнике. Он обернулся, и в нём не было жалости, или сочувствия, или злорадства. Понимание. Обречённое понимание, которое как ледяной водой окатило. — Я не хочу быть как они, — говорит он. — Не хочу становиться… частью Дома. Не… Ральфа всё-таки немного трясёт, по коже проходит озноб, и если бы ему не было уже так всё равно и лениво, он встал бы за градусником. Лось берёт его руку — так осторожно и легко, будто неловкий вздох может ей повредить — и касается губами самого края бинта у запястья. Поцелуй просачивается через ткань под кожу. Лось застывает так надолго, не шевелясь, не отнимая губ. — Как бы ты себя сейчас мысленно ни называл, это всё неправда. — Слишком проницательный, как всегда, в самый неподходящий момент. Дыхание разбивается о повязку, Ральф вздрагивает. Лось притягивает его за плечи так нежно, словно в них тоже чего-то не хватает, словно Ральф весь одна большая рана, укладывает его голову у себя на груди и остаётся так до рассвета. Не двигается. Почти не дышит. Тёплый и спокойный.