В каждом Доме кого-то ждут

Проходят экзамены, тысяча проверок и нашествие родителей — красивых, напомаженных, до одурения наружных, так что даже странно отдавать им их диковатых детей. Дом пустеет, хотя и ненамного. Младшие наблюдают за волнением на первом этаже с любопытством и опаской, близко не подходят, свешиваются с перил на лестнице и прислушиваются. Старшие скрывают недовольство таким вмешательством и устраивают прощальные представления для отъезжающих: с истериками, припадками, сбиванием люстры костылём и угрозой пожара. От последнего спасает только появление Лося, под одним добрым, но строгим взглядом которого гомон стихает. Лось говорит с уезжающими и провожающими, с родителями, и вся эта разношёрстная толпа замолкает и расходится мирно. Кто-то вдруг тихо всхлипывает. Остаётся пережить сутки. Утром в учительской, пропахшей за неделю валерьянкой, светло и спокойно. Принцесса сверкает глазами в радостном возбуждении, которое передаётся и Щепке, Доктор удовлетворённо пьёт свой утренний кофе. У Ральфа болит голова, ему жарко, и он очень давно не высыпался. Последний месяц прошёл без происшествий. Ни попыток самоубийства, ни побегов, ни драк. Сквозь суету сборов пробивается ледяная тишина. «Год, когда у Дома вместо одного вожака два воюющих, не может закончиться мирно». Когда коллеги начинают делиться планами на отпуск, Ральф вяло напоминает, что выпуск только на следующий день и за детьми ещё нужно следить. Щепка умиротворённо усмехается. — Да ладно, что может случиться? Часть забрали, остальные завтра уедут, больно им надо хулиганить сегодня. Ральф заставляет себя в это поверить, кивает и всё-таки уходит проследить за сборами. Воздух на втором этаже колючий, пахнет грибами, и воспитателю там явно не рады. Он не задерживается. — Ты зря переживаешь, — убеждает Лось. Он только что прочитал оставшимся детям послеобеденную прощальную речь, и все ею прониклись. Слушали, во всяком случае, молча и даже наушники сняли. — Я не переживаю, — отвечает Ральф ровно и закуривает. Коридор первого этажа после наплыва визитёров выглядит необычно пустым и широким. Лось знающе улыбается. — Ты просто к ним привязался, вот и всё. Ральф пожимает плечами. Может, и привязался. А может, Мавр и Череп оба остаются до конца и друг на друга не смотрят, погруженные в свои мысли. — Они видели, как проходил прошлый выпуск, чем это сопровождалось и как закончилось, — говорит Ральф задумчиво. — И они это запомнили. Им не нужно было быть здесь в это время, и теперешним младшим тоже не стоит. Лучше бы мы поехали с ними в санаторий на месяц раньше. — Ты преувеличиваешь, — терпеливо отвечает Лось, как он отвечает на каждый подобный разговор. — Нельзя прятать от детей то, через что им предстоит пройти самим, и нельзя запретить им обсуждать это. — Им дают слишком много свободы, и это делает их опасными. — Ральф стряхивает пепел в открытое окно и не смотрит на Лося. Знает, что он не верит и не понимает, и по нему это будет слишком отчётливо видно. — Боже, они же просто дети, — вздыхает. — Бедные больные дети, судьба жестоко обошлась с ними. Не демонизируй их. Ральф непроизвольно кривится. Он много раз слышал это «несчастные и больные» о тех, кто носит бритву, как козырь, в рукаве и ворует таблетки из Могильника. Они начали войну. Они душат друг друга по ночам. Они колдуют, пишут зашифрованные угрозы, целуются в туалете, как бешеные, и боятся сами себя. — Тебе самому не противно, — спрашивает Ральф, машинально закуривая снова, — называть их так? Будто они бедные сиротки и их нужно пожалеть. Больно она им нужна, твоя жалость. Лучше бы мы объясняли, как им потом работу искать, из одной жалости их нанимать не будут. — Я всего лишь сочувствую им и хочу дать ту поддержку, в которой они нуждаются, — тон Лося холоднеет. — В этом отношении они куда самостоятельнее и независимее, чем ты представляешь. — Поэтому ты считаешь, что детей можно бить? Ральф наконец поворачивается. Лось краснеет пятнами по щекам и скулам, смотрит сурово. Так как Ральф ничего не отвечает, он продолжает: — Тебе хочется думать о них как о взрослых и общаться как со взрослыми, и иногда это доходит до откровенной грубости и физического насилия. А это недопустимо, какими бы порочными ты их ни считал, даже если сами они дерутся друг с другом и находят весьма нестандартные способы самовыражения. И прежде чем упрекать меня в жалости и человеческом отношении к детям, тебе стоит понять всё это и перестать распространять паранойю. — Я и так понимаю, — говорит Ральф устало, не глядя выбрасывая окурок в окно. — Хорошо, — заканчивает Лось строго. — Мне нужно кое-что доделать, а об этом поговорим завтра, когда все разъедутся. Отчитывает, как мальчишку, но вечером Ральф неизменное «спокойной ночи» всё равно получает. Потом весь этот день кажется насмешкой, и это пожелание — самой злой её частью. *** Ноги сами несут на второй этаж. Ему не нужно там быть, никому не нужно быть там сейчас, и скоро там никого и не будет. Ральф ускоряет шаг. Крики выкатываются на лестницу, кто-то падает следом с шипением; Ральф его ловит, но не может удержать. Кто-то худой и острый выворачивается, пихаясь локтями, и убегает, слышимо хромая на одну ногу. Ральф не видит и понимает, что руки чем-то испачканы, лишь когда ладонь соскальзывает с перил. Света нет, только тонкие лучи фонариков мелькают дёргано вверх-вниз, ничего рассмотреть нельзя. Ральфа отшвыривает к стене криком, протяжным, похожим на птичий, и придавливает коляской. Пустой. Он хватается за её ручки, и они тоже скользкие, и тоже не получается разглядеть, в чём они. Крики отскакивают от стен, панические, радостные, истеричные. Не видно ни черта. Ральф кружится на месте, пока в руках как-то сам собой не оказывается фонарик. Он включает его, трясёт, выбирая стройный луч света и направляет его на коридор. И видит наконец. Мойра ткёт свой узор. Вообще-то, просто вышивает — рисунок на футболке. Футболка белая, новая, пронесённая Летунами незадолго до выпуска и припрятанная в укромном месте, где не испачкается и не запылится. Иголка в руках, наоборот, старая, погнутая, зато с большим ушком, что при тускловатом электрическом освещении преимущество. Нитки — красные, растекаются по запястьям и запутываются, но за стремительной иглой послушно следуют. Мойра в комнате одна, по ту сторону запертой двери — шум и топот, а у неё — сосредоточенная тишина, даже Лес уважительно молчит, раскинув над её головой звёздное небо. Тишина преображает звуки снаружи, донося только важное. Предсмертные крики отличаются от прочих. Мойра вылавливает их и на каждый быстрыми деловитыми движениями добавляет лепесток к букетику маков, расползающихся по белой футболке. Ральф не знает, как это остановить, и ему так страшно, что он не сразу понимает, что ничего остановить и не может. Если когда-либо и кто-либо мог. Он идёт вперёд, он слепо переступает через чьи-то ноги и машинально отшатывается в сторону, пропуская ручеёк крови. Падает плечом на стену, и она тоже в крови. Под кровью что-то было написано, может быть, тем, кого на эту надпись выплеснуло. На Перекрёстке кровь разливается по лунным пятнам, земле из опрокинутых горшков, оторванным листьям, стёртой обивке дивана и капает в телевизор с треснувшим экраном. Ещё здесь много тех, чьи лица Ральф не хочет узнавать. Его мутит. Он опускает голову и останавливает взгляд на полураскрытых ножницах. Делает медленно вдох и выдох. Запах напитывает лёгкие, и на эти же ножницы Ральфа и выворачивает. Дико признавать, но блевотина выглядит почти приятно в этом кровавом озере. Иногда предсмертный крик издаёт выживший. Должен был умереть, нож уже был у его сердца, и Мойра начала новый лепесток, но крик не завершается. Чудесной случайностью он выживает. Мойра хмурится, но всего на мгновение. Ночь ещё не скоро закончится, у неё нет времени на недовольство, а лепесток можно отдать другому. Недостатка в мертвецах сегодня нет. Ральф слышит вопль и бросается туда, перепрыгивает через чей-то стон и выдёргивает кричавшего в последний момент. Лезвие складного ножа проходится по руке, по оставшимся пальцам. Ральф толкает спасённого за спину и встречается глазами с девушкой. Яркий макияж блекнет вокруг её возбуждённо горящих глаз. Она едва замечает, что целится уже в другого, но нож останавливается, упершись остриём в бархатный мешочек на груди Ральфа. Нож дёргается, и взгляд гаснет. Она смотрит недоумённо, наклоняет голову и, отерев лезвие о рукав, складывает ножик. Смотрит ещё раз на мешочек подозрительно и убегает. Ральф выдыхает, зажимает сердце рукой, чтобы успокоилось, и поворачивается. За ним сжимается и дрожит Фавн, поднимает свои невозможные голубые глаза и цепляется за руку. Почему его не забрали, — думает Ральф с досадой, — должны же были! Он подхватывает его под локоть и тянет, спотыкающегося, на лестницу. Третий этаж таится в темноте, за запертыми дверьми настороженно прислушиваются, не включая свет. Размашистые громкие шаги Ральфа их пугают. — Ты не ранен? — спрашивает он Фавна, вталкивая его в свой кабинет. Тот качает головой. В волосах и на веснушках кровь, но не его, хотя легче от этого не становится. — Запри дверь и оставайся здесь, ясно? — Фавн быстро кивает, и с кончиков его кудрей разбрызгивется красное. Ральф вздрагивает, когда капли падают на ковёр, и понимает, что это-то мелочи: они уже куда сильнее наследили. Он уходит обратно на второй этаж, всё так же без плана и хоть какого-нибудь объяснения, зачем он возвращается. Мойра спешит, ей не хватает света и времени, она исколола все пальцы. Ночь была длинная, она устала, нить вьётся вокруг неё, связывает распоротые запястья, соскальзывает с гладкого затылка — мягкая, как волосы, о которых Мойра всегда мечтала, которых у неё никогда не было — и затягивается на шее. Находиться посередине неприятно и не стоит: Лес манит прохладой, нитка привязывает к кровати. Мойре не перепрыгнуть, как не получилось ни у кого из них. Утро приближается, ночь стихает — стонет и хрипит, но уже не надрывается. От внезапного смеха, сиплого и маниакального, вздрагивают стены, но и он обрывается. Мойра вышивает это предсмертное веселье, и сил на лепесточек для себя уже не остаётся. Всё вокруг неё красное, в нитках и крови, и футболка мятая и мокрая. Они заперли младших, — догадывается Ральф, когда стоит, зажмурившись, в тихом коридоре и слышит стук из кабинета биологии. Находчиво. Правильно, хотя жестоко. Их нужно выпустить, но для этого надо открыть глаза, а Ральф не строит иллюзий по поводу того, что увидит. Он и так слишком явно это чувствует. Стук становится громче и требовательнее, перекрывает капающую кровь — с потолка она, что ли… господи… — они выломают дверь. Ральф распахивает глаза на счёт «три» и решительно идёт к классу. По сторонам не смотрит, дышит через раз, чтобы снова не вырвало, и даже руки у него не дрожат. Даже не болят, хотя кровь на них и его собственная. Он поджимает губы и заставляет себя ничего не чувствовать. Он отпирает дверь, и наступает утро.