В каждом Доме кого-то ждут

[Лось] В детстве мне часто снилось море. Ярко-синее, с белыми волнами, разрезаемое криками чаек. Оно билось о берег, выбрасывало на него отполированный мусор и слизывало его обратно пенным языком, а я стоял и смотрел на это весь сон, всю ночь. Или меня там не было вовсе, только волны и чайки. Эти сны были яркими и спокойными, они мне нравились, и после них хотелось на море. Но почему-то тогда не получалось туда отправиться, и лучшее, что у нас было, — это речка в деревне. Оля — в то время похожая на меня так, будто была моей близняшкой, а не на два года старше — била руками по воде, поднимая золотые на солнце брызги, пыталась создать морскую волну изо всех своих детских сил. Я ей верил, чтобы её не обижать. Ещё мне снились горы. Туман обрезал их верхушки по краям, отчего они казались острее. В этих снах ничего не происходило, ничего не двигалось, и нечему было двигаться. Тяжёлый туман и строгие скалы оставались неподвижными. Это были холодные тусклые сны, в которых умирало время. Это не было неприятно, в этом было даже что-то умиротворяющее. Они часто снились мне во время экзаменов. Горы делили небо, как день — составленное для себя расписание, и предстоящие задачи, казалось, рассыпались по туманным верхушкам. Возможно, я так мало волновался на сессии, потому что у меня были эти сны: почему-то они всё делали понятнее, будто где-то там к вершине вела тропинка, незаметная издалека, но отчётливо видная, если на неё ступить. Я помню и другие сны, тревожные и жуткие, из которых хотелось выпутаться всеми силами. Такими были сны о городе — иногда мне даже хотелось думать о нём как о Городе, с большой буквы, хотя это, конечно, было без необходимости патетично. Город был большим, запутанным и бесконечно высоким, в нём всегда была ночь, яркая от неоновых вывесок, фонарей и фар машин, громкая от музыки, разговоров в плывущей безликой толпе и полицейских сирен. Этот город, наверное, пришёл в мою память из редких фильмов о той жизни, которую здесь сложно было по-настоящему представить и которой мне знать не хотелось. Может, этот сон и отбил у меня тягу к путешествиям. Он жил своей жизнью, и она не прекращалась ни на минуту. Сложно было выспаться, наблюдая за его постоянным течением, которое казалось тем бесцельнее, чем быстрее оно становилось. Как наблюдать за большим количеством рыб в слишком маленьком аквариуме. Во всём этом было что-то нервное, тёмное, ослепительно искусственное, а я чувствовал себя маленьким и боялся запутаться в проводах, протянувшихся по воздуху. Я видел город несколько ночей подряд, когда мне было шестнадцать, после того неудачного признания. Я засыпал с отвращением — своим к себе или чужим, прилипшим ко мне намертво, так что оно стало казаться моим собственным. У меня было много вопросов, беспомощных и наивных, и так же я себя и чувствовал. Я не знал, как себе объяснить, что со мной не так, как с этим быть, как себя вести и как это исправить. А провода в городе искрили голубоватым светом — это было похоже на ухмылки, в то время как меня, лёгкого, как воздушный шарик, несло прямо на них. Оля тогда была очень серьёзной. Я долго учился не теряться, когда меня окружали вопросы, а она всегда это умела. Она решительно закалывала чёлку и открывала книги, наблюдала, анализировала и пополняла свою коллекцию выводов о мире ещё одним окончательно выведенным фактом. Оля смотрела на меня долго, как на одну из своих книг, и это не было страшно, потому что я чувствовал, что она скажет: — Это нормально — то, что ты влюбился. Это не плохо и не стыдно, а с научной точки зрения… — Наверное, вид у меня в этот момент стал совсем жалостный, потому что она смягчилась и сразу стала очень уставшей. — Суть в том, что ты не какой-нибудь поломанный и больной, с тобой всё в порядке. Я кивнул. Я ей поверил, чтобы её не обижать. — Только вот, — Оля вздохнула и отвела взгляд. — Только будь осторожнее. Когда ты снова полюбишь кого-то, убедись, что… — Я ведь могу влюбиться и в девушку, — вставил я, больше чтобы её успокоить. Вышло неубедительно. Оля пожала плечами. — Можешь. Но если это будет не девушка, будь аккуратнее. И потом она говорила со мной ещё очень долго, пока я по-настоящему не поверил, и город перестал мне сниться: может, она как-то вывела меня оттуда. Когда я нашёл Дом, я понял, что должен там остаться. Это было не самое лучшее место, куда я мог устроиться. Это было не самое лучшее место для того, кто, как я, ценил порядок. Дом стоял на окраине города, куда ходили две маршрутки и один автобус раз в час, а окрестностями его были пустыри и вялые стройки. Но в Доме были дети: живые, смелые, и коридоры дрожали от их смеха, и песен, и шелест шин. В них было что-то особенное, в том, как они смотрели на меня молча и оценивающе, и вглубь холла уходило передаваемое вполголоса (они не поворачивали голов и не разжимали губ, но слово мгновенно разнеслось по Дому) «Наружность». В мою последнюю ночь дома — перед переездом в Дом — мне снился шторм на море. Это был монотонный сон, в котором большой серо-безликий корабль под моими ногами ходил вверх-вниз. Взлетал над тяжёлыми волнами и тут же падал в них носом, а они разбивались о палубу и стекали обратно, чтобы собраться снова. Было в этой монотонности и бесконечности что-то тревожное: я знал, что на корабле я в безопасности, он не перевернётся, и вода не зальётся в каюты, и всё же каждый раз нельзя было не задуматься, хоть на мгновение, что волна накроет корабль целиком и не пожелает послушно стечь по покатому гладкому корпусу. Так прошла вся ночь, а потом сны мне не снились очень долго. Ночи в Доме, когда получалось спокойно поспать, были чёрными и пустыми. Меня назвали Лосем. Мне всегда было интересно, за что, и я часто смотрел на ту, кого считал своей крёстной, но так и не спросил. Возможно, мне бы ответили, но, мне кажется, это могло бы посчитаться невежливым, а мне не хотелось расстраивать и смущать Волшебницу, которая придумала для меня это прозвище. У неё были длинные косы, много-много веснушек и синий карандаш, который она носила за единственным ухом. И быть Лосем было совсем не плохо. Дом принимал тех, кому больше нигде не было места, всех поломанных и брошенных. И, хотя у меня было отличное образование и возможность прекрасной карьеры в более престижном месте, я не мог избавиться от чувства, что Дом создан и для меня тоже. Моё место было там, и я остался. Сны мне не снились до появления в Доме Ральфа. Он злился, переживал и ругался, но приживался куда быстрее меня когда-то — может, потому что сам часть детства провёл в приюте. А ещё он был лет на пятнадцать младше меня, и это казалось убийственно неправильным — то, что он приходил ко мне в учительскую, пока я занимался насущными делами, и не делал абсолютно ничего, да и я скоро прекращал, потому что беседа с Ральфом казалась мне стоящей любой работы и всего времени мира. Он не курил при мне, зная, что мне это не нравится, — но я бы позволил. Это складывается из мелочей: из терпения к запаху сигаретного дыма, бессонницы, книги, небрежно заложенной чеком с её покупки, оттянутого воротника футболки. Я слишком хорошо знал себя, и у меня даже не получалось притвориться, что я не понимаю, чего хочу. Серия кошмаров, снившихся мне тогда, была впечатляющей. Я не забыл того взгляда, которым наградила меня моя первая любовь — мне было бы проще забыть его имя, — и теперь я видел это выражение лица на Ральфе. В моих снах он узнавал как-то обо мне, или я говорил ему сам, и — просто смотрел. Ему даже необязательно было что-то говорить или бить меня, он просто кривил лицо в отвращении и отходил подальше. И так, мне казалось, он и должен был бы отреагировать в реальности. К счастью, Ральф оказался куда лучшим и более смелым человеком, чем я трусливо о нём думал. Это было в учительской на спонтанно начавшемся обсуждении поведения наших воспитанников, и я мог ожидать от этого разговора чего угодно: сокрушений по поводу бычков в туалете, взорванных в коридоре петард, драк, но не — поцелуев. — Им по пятнадцать лет, это нормальное время для этого, — пытался возразить я, но у Доктора были свои аргументы. — В пятнадцать нормально за девчонками в душе подсматривать, а там парни с парнями целуются. По мне, первое требовало серьёзного разговора куда больше, но спорить я не мог. Когда речь заходила о подобном, что-то вгрызалось в горло, не давало ни говорить, ни думать. Как нож — ещё не больно, но страшно выдохнуть. И вместе с этим накатывала уверенность, что стоит мне возразить, как они всё поймут — сразу поймут, почему я защищаю этих детей, и тогда все собравшиеся в учительской обернутся на меня, и лица их скривятся в гримасе отвращения и гнева. И я, никогда не чувствовавший себя изгоем, вдруг оказывался одиноким и беззащитным перед ними. Я мог бы даже подготовить речь и оказался бы не способен произнести ни слова из неё. Это так бы и закончилось, если бы не: — Ну и пусть целуются, — услышал я сквозь свой страх спокойное и почти ленивое. Ральф полулежал в кресле, вытянув ноги и скрестив руки на груди, и казался в разговоре незаинтересованным. Все обернулись к нему. Воспитательница, пытавшаяся описать ту же проблему в женском крыле, замолчала и посмотрела на Ральфа огромными глазами. — То есть вас совсем не беспокоит моральный облик наших детей? — хищно уточнил Доктор, прищуриваясь. Ральф пожал плечами. — Беспокоит, только я не понимаю, какое отношение к нему имеют поцелуи с мальчиками. — Куда более прямое, чем рисунки на окнах, — ответил Доктор тут же. — Эти дети практикуют совершенно неестественные модели поведения, а младшие будут заимствовать эту мерзость. И во время выпуска уходить от нас будут не полезные члены общества, а грёбанные содомиты. — Одно другому не мешает, — заметил Ральф философски и, прежде чем Доктор успел возмутиться, резко выпрямился. Я отворачивался от всего этого диалога, но тогда случайно посмотрел ему в глаза, и после этого взгляда мои кошмары не рисковали появиться снова. — Они подростки, — сказал Ральф твёрдо и холодно, — их тело меняется, и сейчас самое время его исследовать. Задавать вопросы. Разбираться в себе. Что они и делают достаточно свободно, потому что им повезло расти вдали от ваших стереотипов о естественности. А какие члены общества из них вырастут, забота не ваша, потому что в остальное время вы даже не притворяетесь, что вам есть до них дело. Ральф откинулся на спинку кресла и полуприкрыл глаза, и шквал посыпавшихся обвинений и возражений его уже как будто не касался. А я улыбался, потому что, хотя Ральф не заступался за меня лично, услышать все эти слова было… приятно. Он всегда был смелее, чем я. Грубее, конечно, и иногда злее, но в первую очередь — смелее. Дом был странным местом, загадочным, и на некоторых впечатлительных людей действовал очень непредсказуемо, но Ральф рвался разгадывать его тайны с завидным упорством и храбростью. Иногда это был забавно, иногда настораживало, но Дом, казалось, принимал его со всей его импульсивностью. Ральф не боялся целоваться в открытых классах и в даже в коридорах, ходить по ночам без фонарика, подвергаясь опасности свернуть шею на стёршейся лестнице, и разнимать драки. Иногда он заставлял не бояться и меня. Я не любил путешествовать, даже море со временем перестало меня интересовать, и летом, когда все разъезжались, мне хватало работы здесь. Так я и говорил Ральфу, и всё же у него получилось однажды взять меня с собой. После дороги и долгого дня распаковки вещей и устройства на новом месте мы сидели на пляже и смотрели, как красное круглое солнце растворялось в воде на горизонте. И, хотя Ральф молчал, весь его вид говорил: «Вот, смотри, это твоё море». А оно шумело волнами и чайками, и я думал, что теперь буду любить его, потому что люблю Ральфа. Я помнил об этом всегда, даже когда мы спорили — особенно тогда, — и всегда в конце дня заходил пожелать спокойной ночи. Чтобы она действительно была спокойной. Я правда на это надеялся. И когда в темноте передо мной вспыхнули чёрные глаза Ведьмы, тоже надеялся. Я ещё не видел в её руке нож и не понимал, что она смотрит сквозь меня, в ту часть Дома, которую я никогда не мог и не пытался рассмотреть — в которую я не верил — и думал, что всё ещё можно исправить. Они шли, ковыляли и ехали мимо меня, сквозь меня, и, когда я услышал первый крик, я бросился туда и захотел их остановить и спасти, сам не знаю от чего. Но они не заметили меня, как не замечали никогда, когда речь шла о невидимой части Дома, как я не замечал её. Я уверен, что нож оказался во мне случайно. Что Ведьма сама не знала, где оставила его. Только это ничего не меняло. Было больно. Жарко. И страшно. Одиноко до ужаса и зубной боли. Я знал, что должно случиться, это было очевидно и неизбежно, и если бы кто-то был рядом тогда, он ничего бы не изменил, наверное, мне даже не стало бы менее одиноко, ведь в конце концов, умирал только я один, но, может быть, он помог бы мне заплакать потому что тогда слёзы выбивались из тела вместе с кровью а я не мог их выплакать и они текли по щекам и ушам и мне было страшно и обидно потому что я умирал случайно и не смогу никому помешать не смог и не смогу уже разобраться и понять боже мне ведь казалось что я всё понимал и у меня уже не получалось вспомнить что говорил об этом ральф и вспомнить самого ральфа я только слепо шарил по полу будто пытаясь вытащить из себя нож хотя я искал там где его тогда не было хотя моё сердце вбивалось в каждую его грань и так продолжалось целую вечность пока мне не стало наконец очень-очень холодно и пусто