В каждом Доме кого-то ждут

Ральф остаётся. Солнце опускается за тихие берёзки и бьёт ему в спину сквозь просветы в ветвях, и так же оно бьёт по могильному кресту, который Ральф потерял среди кладбищенских дорожек. Крест означает то место, где лежит то, что раньше было Лосем. Впрочем, на кресте этого не сказано, там говорится: «Смирненко Дмитрий Сергеевич», который улыбается с фотографии за двадцать лет до своей смерти. На Лося мало похоже: хоть иди и сам выцарапывай эту кличку, чтобы понятно было. Он медленно закуривает и как-то забывает, что может уйти. Ему неясно теперь, был ли Лось вообще. Вот Ольга, его старшая сестра, пухловатая и чёрно-белая от седины, была. Она нравилась Ральфу заочно, по рассказам Лося. Она молчала и не плакала, но смотрела как бы сквозь людей и только на очень немногих останавливала свой осмысленный взгляд. Ральф был в их числе. Это было неуютно; он кивнул ей и быстро отвернулся. Друзья и знакомые Лося из Наружности разошлись, и Ральф, только докурив, вспоминает, что скоро стемнеет и ему тоже нужно вернуться в город или вообще куда-нибудь вернуться. Мысль о том, чтобы этого не делать, кажется вдруг очень соблазнительной. Он — пустой и свободный — может отправиться сейчас куда угодно: в город ли, в свою квартиру, или совсем в другую сторону, бросить все вещи, выбросить паспорт и просто уйти, и идти, пока он не окажется так далеко, что идти дальше будет уже просто некуда. Думая об этом, Ральф сдвигается с места и идёт, идёт, и уже темнеет, когда он обнаруживает себя на пороге Дома. Дом притянул его, и Ральф вернулся. Он недолго курит на крыльце — и остаётся. Переселяется на второй этаж — чистенький и опрятный, светло-бежевый, пахнущий побелкой, — на котором его постоянно мутит. Он жмёт руки воспитателям — ушедшим и пришедшим, он мрачен и задумчив, и они взглядом избегают его лица и левой руки в перчатке — увечье не связано в событиями Дома, но всё равно настораживает. Они знают, что он пережил — Ральф прячет эмоции, но не скрывает воспоминаний, — и боятся. Он смотрит в тупые безжалостные глаза нового директора, и на него накатывает мстительное удовлетворение. Нож, которым убили Лося, так и не нашли, и это было хорошо. Так можно было думать, что Лось просто… умер. Не выдержали сосуды, сердечный приступ, никто не виноват. Иначе, Ральф знал, ему захотелось бы мстить, он знал бы жертву своих непрестанных мысленных обвинений, и его проклятье рано или поздно её бы нашло. Ральф бы сошёл с ума, если бы знал, чья рука это сделала. Так же он понимал, что это неважно. Лося убил Дом, который напитался его любовью, но так и не принял его самого, поэтому избавился без жалости, случайно, и глупо было сводить вину к одному имени. В новых, несмелых ещё рисунках на стенах Ральфу долго мерещатся кровавые пятна, и он вздрагивает, услышав капающий в туалете кран. Он закрывается в комнате, курит, единственную свою початую бутылку рома совершенно непедагогично выставляет в коридор, зная, что её приберут к рукам раньше, чем он закроет дверь. Находит старые фотографии — они заломились и выцвели, и кажутся старше, чем есть, — и его снова начинает мутить. На фотографиях — мёртвые люди. Ещё не знающие, что они мёртвые, и улыбающиеся, как живые. Из прошлого выпуска все двенадцать самоубийц мелькают то тут, то там, сверкая то веснушчатым носом, то неровно загорелыми плечами. Ужас перед Наружностью ещё не поглотил их, они выезжают в санаторий, наряжаются на Новый год и усердно пытаются стоять смирно на групповых фотографиях. Прошлый выпуск заканчивается внезапно, и на Ральфа устремляются взгляды этих, последних, тех самых. Это снимок всего их поколения незадолго до выпуска, и Ральф тупо смотрит на фотографию несколько минут. Как же их было много. Очень, очень много. Столько не уместится в коридоре, это затопило бы первый этаж, это — Бутылку из коридора, разумеется, уже унесли. Лось там тоже, конечно, есть. Ему не очень нравилось фотографироваться, но на общих снимках с детьми всегда появлялся. Стоял аккуратный и собранный, улыбался одними глазами — нужно было знать, как он это делал, чтобы это рассмотреть — и всегда приобнимал за плечи тех, кто стоял рядом. Они всегда выглядели чуть счастливее прочих. Ральф был моложе, неуловимо мягче и тоже казался счастливее. Во всяком случае, у него не было этой депрессивной щетины. Он появляется на фотографиях из санатория, иногда смазанным чёрным пятном, как пролетающая птица, а один раз — с гитарой. Он кажется себе преступно спокойным и до противного наивным. Ральф откладывает фотографии в сторону и понимает так ясно, как никогда раньше: он Дом ненавидит. И Дом, и детей, и эти отремонтированные стены, которые делают вид, что ничего не произошло. Ненависть чистая, как любовь Лося, и её Дом тоже сожрёт и не подавится. Ненависть ко всему, что здесь есть, даже к несчастным строящимся расчёскам, которым не повезло оказаться рядом. И, вооружившись этой ненавистью — Ральф остаётся.