Солнечные часы

      Говорят, что настоящего учёного, изучающего то или иное событие, отличает от дилетанта, прежде всего, то, что он обращает внимание, в первую очередь, на его причину. Можно сказать, что тот или иной процесс начинается именно в тот момент, когда для него сложились все необходимые предпосылки. Таким образом, главное, в работе исследователя, это найти этот самый момент.       Я не берусь утверждать, насколько это утверждение истинно. Однако, если задаться вопросом о том, когда же началась новая глава в моей жизни, то, пожалуй, я бы ответила, что в тот самый момент, когда капитан Винтер опустился на пассажирское сиденье представительского автомобиля, припаркованного у здания гарнизонного военного суда Нартании.       Сразу же после того, как за ним захлопнулась автомобильная дверь, он резким движением руки ослабил жёсткий воротник своего мундира и произнёс:       — Да как вы, вообще, выносите эту жару?!       Первой моей реакцией на его слова было удивление, поскольку я не могла понять, к кому же он обращался. Однако, практически мгновенно ко мне пришло осознание того, что капитан Винтер говорил не с кем-нибудь, а со мной. От этого осознания меня моментально охватил страх, который, словно, только и ждал повода, чтобы вернуться ко мне и захлестнуть меня с новой силой. Моё сердце начало учащённо биться, так что я в панике быстро проглотила оставшиеся в моём рту куски конфеты и, вполне ожидаемо, поперхнулась.       Конечно, я постаралась тут же взять контроль над собой, но было уже слишком поздно. Капитан Винтер, совершенно точно, услышал меня и незамедлительно повернулся в мою сторону, от чего мой страх стал только сильнее, поскольку на его лице отчётливо читалось выражение крайнего недовольства. Пожалуй, именно в это мгновение он достиг своей крайней точки – того момента, когда боязнь бездействия и ожидания перевешивает боязнь совершить поступок. В такие моменты нужно сделать, хоть что-то — всё равно, что. И я сделала.       — Простите, — произнесла я, наверное, даже более тихим, чем обычно, голосом.       Но, как бы тихо я не говорила, мы находились в салоне автомобиля рядом друг с другом, так что капитан Винтер меня, разумеется, услышал. И, естественно, что я это поняла, так что, теперь, могла ожидать от него чего угодно. Но только не того, что услышала. Это не было недовольство, как можно было бы предположить. Это был вопрос. Причём вопрос предельно краткий и совершенно неожиданный.       — За что?       Этот вопрос ввёл меня в ступор и лишь спустя несколько секунд я сумела, наконец, невнятно промямлить:       — Ну, я… я просто…       Пытаясь собраться с мыслями, я не заметила, как выражение недовольства на лице капитана Винтера сменилось неким подобием улыбки. Впрочем, улыбался он, как раз, именно так, как можно было бы ожидать от человека его профессии и положения — едва заметно и лишь краем губ.       — Просто поперхнулась конфетой, — прервал меня капитан Винтер, в голосе которого также появилась нотки иронии.       И снова его слова стали для меня полной неожиданностью, потому что не были вопросом. Они были сказаны утвердительным тоном, как будто капитан Винтер просто констатировал вслух очевидный факт. Однако, смесь из страха и удивления, похоже, вконец лишила меня возможности принимать адекватные решения, так что я не нашла ничего лучше, чем кивнуть головой и ответить на вопрос, который, собственно, таковым и не являлся:       — Да.       Честно говоря, в тот момент я и сама поразилась краткости и простоте моего ответа. Впрочем, моего собеседника, судя по всему, этот ответ устроил.       — И как, вкусно? — Произнёс он всё тем же ироничным тоном, но теперь сказанные им слова, совершенно точно, содержали в себе вопрос.       От всего, только что произошедшего, моя способность обдумывать свои слова и действия окончательно отключилась, так что я ответила машинально и, при том, совершенно честно:       — Очень.       На этот раз к улыбке на лице капитана Винтера добавилось лёгкое удивление, так что он даже немного приподнял вверх брови. В следующую секунду он, внезапно для меня, подался вперёд и произнёс, обращаясь, скорее, к самому себе:       — Попробовать, что ли?       Достав из коробки точно такую же конфету, как та, которую я только то попробовала, капитан Винтер развернул упаковку и, смяв её ладонью, небрежно кинул её на тумбочку. Саму же конфету он отправил в рот, после чего улыбка с его лица моментально исчезла. Судя по всему, конфета ему совсем не понравилась, однако, он, всё же, сумел с заметным усилием заставить себя её съесть.       Наконец, закончив это явно неприятное ему занятие, капитан Винтер незамедлительно взял в руки стоявшую рядом с коробкой конфет бутылку с водой.       — Всё-таки, я оказался неправ, — раздражённо произнёс он, — это даже не государственный терроризм. Это вполне тянет на преступление против человечества.       С этими словами капитан Винтер открутил крышку и наполнил водой из бутылки один из стаканов, стоявших на тумбочке рядом с ней, после чего одним залпом опустошил его.       — Ну хоть вода здесь не нарушает международное право, — с некоторым удовлетворением ответил он.       Вернув стакан на место, капитан Винтер снова посмотрел на меня и, слегка наклонив голову в сторону бутылки, спросил:       — Будешь?       Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы понять, что этот вопрос был адресован мне, и только после этого я поняла, что командир имперского линейного крейсера обратился ко мне на «ты».       Это понимание захлестнуло меня, вызвав новый приступ страха, но, вместе с тем, также и нечто иное — ранее мне совершенно незнакомое. В тот момент я не могла подобрать подходящих слов, чтобы описать это внезапно возникшее чувство, хотя, смутно догадывалась, что оно имеет самое прямое отношение к тому необъяснимому спокойствию, что зародилось во мне совсем недавно. То, что капитан Винтер позволил себе перейти к столь неформальному общению, вызывало у меня ощущение не только тревожности, но и какой-то странной теплоты, которая поразительным образом вступала в своеобразную гармонию со страхом, создавая пугающие и, в то же время, приятные ощущения. С одной стороны, мне хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, а, с другой, чтобы не только продолжилось, но и, возможно, переросло в нечто большее.       От всех этих волнений я, похоже, утратила не только способность здраво рассуждать, но и, вообще, что-либо говорить, поэтому лишь несколько раз кивнула, сама не до конца понимая, с чем же я соглашаюсь. Впрочем, несмотря на то, что в тот момент я в полной мере не осознавала смысла заданного мне вопроса, мой ответ на него оказался правильным, поскольку стакан воды — это, определённо, было именно то, что мне нужно.       Расценив мой ответ, как утвердительный, капитан Винтер вновь взял в руки бутылку и наполнил водой теперь уже другой стакан, после чего протянул его мне. И снова мои действия были больше машинальными, чем осмысленными. Я потянулась ладонями к стакану, попыталась взять его и… чуть не выронила. Мои предательски дрожавшие руки были совершенно не способны удержать даже пустой стакан, а не то, что наполненный водой.       В тот момент, когда стакан с водой уже готов был выскользнуть из моих рук и упасть на пол, я ощутила на своих ладонях ладони капитана Винтера. Они были удивительно тёплыми и мягкими на ощупь, давая понять, что их обладатель не часто занимается тяжёлой работой.       Как только я осознала, что произошло, вся гамма моих противоречивых чувств стала намного ярче. Моё сердце забилось сильнее, а в голове, почему-то, осталось лишь одно желание – поднять голову и посмотреть на Кристофа. В этот момент я, почему-то, вспомнила его имя, которое он сам ранее называл.       Его звали Кристоф. Странно, но я, почему-то, подумала, что это имя диссонировало с его фамилией. «Винтер» означало, в моём понимании, что-то резкое и обжигающе холодное — то, каким этот человек предстал передо мной в зале суда. Имя «Кристоф» же, напротив, почему-то, ассоциировалось у меня с чем-то тёплым и, пожалуй, даже, заботливым: с тем взглядом, которым он несколько раз смотрел на меня, тем голосом, которым он говорил со мной после суда и теми руками, которые, сейчас, придерживали мои ладони.       Да, он коснулся моих рук аккуратно и, я бы даже сказала, нежно. Столь же аккуратно и медленно, словно стараясь не повредить мои пальцы, Кристоф забрал стакан из моих рук. Неужели они казались ему настолько хрупкими?       Теперь я уже больше не могла сдерживаться. Я, наконец, подняла голову и заглянула в его глаза. И, словно, утонула в них, заворожённая увиденным. Цвет его глаз, наверное, правильнее всего было бы назвать голубым, но мне он показался, скорее синим. Хотя, я бы назвала их ледяными. Этот лёд я видела каждый раз, когда наши с ним взгляды случайно или намеренно пересекались. До этого момента. Потому что сейчас его уже не было. Сейчас на меня смотрели синие глаза, своим цветом напоминавшие мне, скорее, тёплое море, которое я не раз видела на картинках. И я, кажется, начала погружаться в это казавшееся мне бездонным море.       Именно в этот момент мне отчётливо показалось, что весь мир разделился для меня на «до» и «после». До того, как я заглянула в эти глаза, и после того, как я это сделала. Я отчётливо поняла, что, прямо сейчас, моя жизнь началась, буквально, с чистого листа. Почему-то, в одночасье я совсем перестала волноваться о своей дальнейшей судьбе. Где-то в моём сознании родилась и тут же сама собой, каким-то естественным образом, укоренилась мысль о том, что мне больше не нужно ни о чём беспокоиться.       Эта мысль настолько заполнила и даже, можно сказать, переполнила меня, что я совершенно перестала замечать происходившее вокруг. Между тем, Кристоф аккуратно, стараясь не делать резких движений, приблизился к мне и положил левую руку мне на плечо. Казалось, я сразу должны была вздрогнуть и испугаться, но, почему-то, этого не произошло. Напротив, всё произошедшее показалось мне совершенно правильным и логичным. Таким же, как сказанные им совсем недавно слова, сообщавшие о том, что я должна отправиться вместе с ним.       После того, как правая рука Кристофа заняла своё место на моём плече, его левая рука снова протянула мне стакан с водой. И, в этом момент, я услышала его голос.       — Не торопись, — произнёс он немного тихим, но, в то же время вполне отчётливым, и, словно бы, успокаивающим тоном, — давай попробуем ещё раз.       Я сама не заметила, как послушно кивнула и протянула руку к стакану.       — Вот так, хорошо, — одобрительно произнёс Кристоф, аккуратно вкладывая чашку в мою руку. — Не волнуйся. А теперь возьми чашку.       Почему-то, он назвал стакан чашкой, но в тот момент это показалось мне странным всего на долю секунды. А дальше я, действительно, взяла стакан в свою руку.       — Держишь? — поинтересовался Кристоф.       Я снова кивнула.       — А теперь попробуй попить.       Пока я подносила стакан с водой к своим губам, Кристоф левой рукой продолжал придерживать его на тот случай, если бы я, всё-таки, не удержала его. Он не убрал руку даже того, когда я сделала первый глоток, а затем ещё один, и ещё...       Вода, как и конфеты, оказалась чем-то таким, чего я никогда, раньше, не пробовала. Её можно было описать одним словом – свежая. В этой воде не было того тяжёлого привкуса, неизменно присутствующего в любой жидкости, которую люди пили на нижних уровнях Нартании.       Я делала глоток за глотком, до тех пор, пока стакан, наконец, не опустел. Как только это случилось, Кристоф тут же взял у меня стакан и поставил его обратно на тумбочку.       — Видишь, — произнёс он, — совсем не страшно.       После этих слов он взял небольшую паузу, во время которой смотрел на меня, пока, наконец, снова не заговорил.       — Ты вся в шоколаде.       Это слова он произнёс без малейшего негативного оттенка. Скорее, наоборот, в них была заключена какая-то особая нежность. Такая, которую я никогда раньше не слышала ни от одного мужчины. Возможно, именно она сыграла свою роль, потому что, внезапно, даже для самой себя, я, пусть тихо и боязливо, но, всё же, ответила ему:       — Не вся.       Сама не знаю, почему я ответила именно так. В моих словах не было никакого протеста или стремления оправдаться. Скорее, это была просто констатация факта. В тот момент я совершенно не думала о том, что делаю и что говорю, так что просто произнесла то, что было совершенно очевидно.       — Да, ты права, — также мягко, как и до этого, а, может быть, даже больше, произнёс Кристоф. — Только губы.       После этих слов в руках Кристофа откуда-то появилась салфетка из полупрозрачного, похожего на бумагу, материала, которую он поднёс к моим губам и аккуратно вытер их от следов шоколада. Когда салфетка коснулась моих губ я обнаружила, что она была очень мягкой, словно была сделана не из бумаги, а из какой-то ткани. А ещё она была влажной. Жидкость, которой была пропитана салфетка, совсем не сушила губы и не причиняла никакого дискомфорта. Скорее, даже, наоборот.       Закончив с гигиеническими процедурами, Кристоф убрал куда-то использованную салфетку, после чего произнёс:       — Ну, вот и всё.       После этих слов он очень мягко провёл рукой по моему плечу, успокаивая меня, и медленно и отчётливо проговорил:       — Не надо бояться. Сейчас мы с тобой, просто, немного поговорим.       Не дожидаясь моего ответа, он снял руку с моего плеча и даже немного отодвинулся от меня. К этому моменту я уже немного пришла в себя, а мои руки даже перестали дрожать. Тем временем, Кристоф выдержал небольшую паузу, после чего уже не столь мягким, а более привычным тоном, спросил:       — Тебя зовут Ниалия, верно?       — Да, — ответила я, подтвердив свой ответ кивком головы.       Убедившись, что я понимаю смысл его вопросов, Кристоф продолжил:       — И сколько же тебе лет?       — Семнадцать.